Читаем Венские этюды онлайн бесплатно
Венские этюды
Период конца XIX — начала XX веков является одним из ярчайших в истории литературы, когда появился целый ряд шедевров поэзии и прозы как классического направления, так и зарождавшихся в то время различных модернистских. Многие из этих шедевров, в силу зашоренности правящей коммунистической идеологии с ее культом соцреализма, остались мало- или совсем неизвестными отечественным любителям литературы. Очередной выпуск серии «Литературная галерея» в какой-то степени восполняет указанный пробел. Мы представляем вниманию читателей одно из лучших произведений практически неизвестного у нас австрийца Петера Альтенберга, ведущего представителя такого интересного литературного направления как импрессионизм («Венские этюды», 1904), и первое зрелое произведение мэтра мировой литературы, автора гениального «Улисса» ирландца Джеймса Джойса (сборник рассказов «Дублинцы», 1914), интересное тем, что оно сочетает в себе, кроме импрессионизма, целый ряд других литературных приемов, подводя вплотную их автора к открытию литературного приема «поток сознания». (Сборник рассказов Джеймса Джойса «Дублинцы» в данный файл не вошел). Издание сопровождается подробнейшим предисловием и комментарием, иллюстрировано рисунками образцов европейского костюма времени создания включенных в него произведений и цветными репродукциями картин ведущих представителей такого направления постимпрессионизма как дивизионизм, или пуантилизм (Жорж Сёра, Поль Синьяк и др.). Составление, вступительное слово и послесловие А. И. Козубова.
Проза / Классическая прозаТе из читателей этого сборника, кто успел познакомиться с первыми книгами серии «Литературная галерея» («Опиум», «Венеция, город любви и смерти» в 2-х выпусках), цель которой состоит в том, чтобы дать возможность российскому читателю ознакомиться, с одной стороны, с наиболее выдающимися, а с другой, — недостаточно известными широкой аудитории произведениями мировой художественной литературы завершающегося второго тысячелетия нашей эры, знают, что книги серии строятся по двум принципам. Во-первых, по принципу антологии (в дословном переводе с греческого —
Естественно, что сам жанр сборников и тем более антологий (напомним о древнейшей из них — Библии) предполагает известную субъективность. Полнота и эмоциональность подачи включаемых в них произведений в значительной степени отражают индивидуальные пристрастия Составителя. Издательство до некоторой степени старается снивелировать возможность такой односторонности, правда, делая это не в ущерб индивидуальности. Насколько успешно удается соблюсти указанный компромисс — судить читателю, поэтому мы будем благодарны за любые замечания по существу как всей серии целиком, так и ее отдельных выпусков, которые выскажут и профессионалы, и рядовые читатели.
Данный выпуск представляет собой соединение практически не известного современному российскому читателю сборника рассказов (выходил на русском языке лишь однажды, в 1904 году, в журнальной публикации) австрийского писателя-импрессиониста Петера Альтенберга и более известного, хотя тоже не часто у нас издающегося сборника рассказов одного из основателей литературного модернизма Джеймса Джойса — автора очень часто упоминаемого, но во много раз реже читаемого романа «Улисс».
Эти два сборника рассказов представляют, если можно так выразиться, штрихи пунктирной линии (чтобы изобразить сплошную линию, нам пришлось бы включить в сборник на порядок больше произведений), направленной от традиционной, классической манеры письма к манере модернистской, наиболее ярким примером которой является, по-видимому, такой прием, как «поток сознания» (его «открытие» — что, конечно, не очень удачный, а, может быть, даже и очень неудачный термин — приписывается как раз упомянутому выше Д. Джойсу).
Для читателей, воспитанных на образцах только классической литературы, знакомство с этими двумя сборниками рассказов даст представление о том, что лежит за границами их литературных пристрастий. Примут они наше предложение, захотят узнать, что находится между двумя этими штрихами пунктирной линии — хорошо; не примут — что поделаешь: если у кого-то любимые сорта шампанского «Сладкое» и «Полусладкое», ему трудно будет поверить, что кто-то впадает в экстаз от шампанского (конечно, не «советского») «Экстра-брют» и что «степень сухости» французского шампанского имеет высшую градацию «Полусухое»; «Сладкое» шампанское — это такой же нонсенс как «соевый шоколад» или «ячменный кофе».
Для читателей, которые, если так можно сказать, на «ты» с книгами В. Вульф, О. Хаксли, М. Пруста и т. п., эта книга, мы надеемся, станет приятным пополнением их библиотеки и подарит когда-нибудь в час досуга то особое удовлетворение, которое получаешь от истинного произведения искусства.
И наконец, для тех, кто уже — и, может быть, не раз — читал Джойса и Альтенберга. Этот сборник, в том виде, в котором выпускает его издательство (предисловие, оформление и иллюстрации), позволит точней определить свой взгляд на место приводимых рассказов как в истории, так и в пространстве мировой литературы, и лишний раз потешить свое честолюбие превосходством собственных ярких суждений над тривиальными суждениями Составителя.
Текст приводится в переводе 1904 года А. и Е. Герцык по изданию: Эскизы Петера Альтенберга. Москва, издание Д. П. Ефимова, 1904.
Эскизы Петера Альтерберга
Такого еще не было.
Венцам хорошо знакома эта своеобразная фигура — смуглого человека в широкополой шляпе, надвинутой на лоб, из-под которой смотрят блестящие, наблюдающие глаза.
С утра он скитается по городу. Он заходит в ресторан просмотреть утреннюю газету за чашкой кофе, задумывается над ней… Но не политика, не общественная жизнь приковывают его внимание. Повседневная жизнь с ее маленькими явлениями и бесконечными нюансами влечет его неотразимо к себе. О ней он думает и мечтает, на нее смотрит восхищенными, благодарными глазами.
Он откладывает газету, и взгляд его сочувственно останавливается на хорошенькой венке, подающей на стол Она смотрит на всех победным, торжествующим взглядом молодости. Вся жизнь лежит перед ней. Понимают ли другие, сколько дремлющих сил, не разбуженных желаний живут и волнуются в таком молодом существе?
Он отправляется к знакомым. Он знает, что в этот час хозяйка одна. Это бледная, молодая женщина, как бы недоговоренная… Она еще ничего не сделала в жизни. Отчего же у нее усталый вид? Жизнь ее прозрачна как хрусталь. На столе лежат английские журналы. По вечерам она просматривает их при мягком свете розовой лампы. Потом — муж, гости, театр, опять муж… Кто знает ее? Знает ли она сама себя? Освобождена ли в ней женщина или, все еще свернутая, дремлет, не выйдя из кокона?.. Надо ей сказать, кто она. Он садится с ней рядом, тихо и нежно говорит ей незначительные слова, подсказывает ей ее душу, любуется ее руками, смотрит и ждет…
Опять он на улице — на этой шумно живущей, всегда праздничной венской улице. Он заходит в городской сад. Дети, бонны, гувернантки… О чем думают эти одинокие девушки, заброшенные судьбой в чужую страну? Вот, например, эта молодая швейцарка с рассеянным, грустным личиком… О своем кузене, оставшемся в Женеве? ждет письма от него?.. А та уж перестала думать о кузене и ждать письма — у нее строгое, покорное лицо, и она ищет глазами свою питомицу.
Он садится и смотрит на играющих детей. Он любит девочек. К ним у него безграничная неясность. Он грустит, что у них бледные личики от городской жизни. Быть может, они мало спят? Может быть, их недостаточно любят и ласкают? Он прислушивается к их смеху, ловит первую задумчивость детской души. Он любуется ясным неведением, светящимся в их глазах, в которые широко и беспрепятственно вливается красота мира и наполняет их собой. Свободные от желаний, без начала, без конца — как звезды несутся они по своей, им самим неизвестной орбите. Его чаруют их легкие движения и стройные ножки. Ему хотелось бы воскресить дух эллинов, открыто поклоняться и боготворить телесную красоту и гармонию.
И цветы, эти искусственно взращенные бульварные цветы — ласкает он мечтательным взором, любя их за яркую симфонию красок, которой они щедро и бескорыстно одаряют каждого.
Как опьяненный жизнью бродит он весь день.
А вечером опять кафе, ресторан. Никто лучше его не знает своеобразной поэзии этих уютных, веселых кафе на Пратере, где так чудесно сливаются нежно вздрагивающие лиственницы, электрические лампочки, темные платаны, кофе с ликером и прохладное дыхание тихо плывущей ночи.
«О, как волшебно слияние этих предметов, говорит он, как оно облегчает, настраивает, отдаляет от скучной жизни! Чувствуешь себя мудрецом, с которым уж ничего больше не может случиться. Сидишь себе беззаботно, и слушаешь, и смотришь… Закуриваешь хорошую сигару. Как вздрагивают лиственницы, как тихо стоят платаны…»
Он любит бывать в зоологическом саду, сидеть перед клеткой любимых зверей и думать об их темной и трогательной психологии.
Так живет этот эстетик-сибарит, этот Дон-Жуан ощущений, жадно вбирая в себя впечатления внешнего мира и извлекая поэзию из самых обыденных предметов.
«До тридцати лет, говорит Петер Альтенберг, я не занимался ничем определенным Мой мудрый, благородный отец предоставил мне полную свободу и дал время стать самим собой. Он не торопил меня и так же мало был огорчен моим тридцатилетним бездельем, как мало польщен тем, что я стал писателем Моя душа могла расти, любовно отдаваясь тем дивным сокровищам, которые жизнь ежедневно, ежечасно выбрасывает, как жемчуг, на пустынный берег. Я бы хотел вечно смотреть и молчать. Глаза — наше величайшее богатство, хотя есть люди, которые смотрят на жизнь, как жабы на водяную лилию»…
Глубже и любовнее всего проникает его взор в женскую душу…
«Нет у меня другой миссии, говорит он, как показать женскую душу не с точки зрения мужских желаний и потребностей, а такой, какой бы она сама хотела быть».
Будничная жизнь мешает ее расцвету, и она вянет усталая, смирившаяся, не став еще цветком Ей надо сохранять все силы для цветения. В нем жизнь ее, а не в тех плодах, которые грубые люди требуют от нее…
Женщина — песня Альтенберга.
Он подсматривает ее в те идеальные минуты, когда она в шелковом серебристом платье грезит под звуки Вагнера, ищет, находит и снова теряет себя в его гармонии; он видит ее, когда она слабая и погасшая возвращается к будням, когда она, как королева, сознает свою силу, когда она тоскует о своем бессилии. Он бережет, лелеет женские души, дает на миг крылья тем, кто давно разучился летать… Иногда он только молча, с нежностью, прикасается к ним и уходит… Он всегда уходит.
«Как солнце функционирует мое сердце — этот странный, непригодный для жизни орган, — говорит он, — щедро рассыпает оно тепло своих лучей и быстро оставляет одно для другого»…
Правда, что он не индивидуализирует женщин. Везде перед нами как бы одна и та же мировая женская душа в ее бесконечных колебаниях. Женская душа и он. Других героев у него нет. Повсюду — созерцающий «молодой поэт», «мечтатель», женственно нужный, пассивный, он сам…
Альтенберг — импрессионист.
Несколькими оригинальными штрихами набрасывает он свои впечатления, намечая лишь контуры, боясь лишней чертой испортить рисунок. Он влюблен в отдельные предметы. К чему еще события? к чему действия? Он любит японский стиль за его краткость. Маленькую веточку цветущей, бледно-розовой яблони изображают они перед нами — и в этом уже вся весна!.. И как у японцев яблони никогда не дают плодов, так и в эскизах Альтенберга они остаются в их пышном расцвете… Он изображает бесплодные моменты душевного напряжения, которое не переходит в живое действие.
С этой осени в Вене открылся новый художественный журнал «die Kunst», во главе которого стал Альтенберг, стремящийся проводить и в жизнь свои принципы — учить людей проживать художественно каждый миг.
«Природа — величайшая художница, — говорит он. — Хороший Кодак в нежной заботливой руке — и мы легко овладеваем ее сокровищами. Надо только уметь найти точку, с которой на нее смотреть, надо уметь ласково приблизиться к ней…
В этом маленьком художественном органе он помещает фотографии, снятые с прекрасных женских рук, рассказывает о том, как мечтает ребенок, виденный им в городском саду, рисует яркие фигуры людей».
Это те же мотивы, которыми так богаты и оригинальны два тома его эскизов «Wie ich es sehe»[1] и «Was der Tag mir zutr"agt»,[2] откуда заимствованы настоящие очерки.
— … «Любовь наша свинцом лежит на пути к грядущему царству…»
Madame была сообщницей своих пасынков. Так, например, она говорила: «Edmond, dis lui que…» или «Paul, mais tu ne l’'eco^uteras pas, j’esp`ere…»[3]
«Наша прелестная maman», думали сыновья: «старикам не понять молодости!..»
Раз отец спросил себе сюртук сына. «Il faut que je fouille ses poches,[4] — подумала madame, — там может попасться что-нибудь компрометирующее. — Потом я все отдам Эдмунду».
Она всегда называла своего мужа: «mon vieux» или даже «mon pauvre vieux».[5]
— Как вы проводите вечера? — спрашивали ее знакомые и думали при этом: «тоска, должно быть»…
— О, чудесно! Я играю с ним в карты и плутую — je triche. Эдмунд помогает мне. Или мы мирно курим, сидя рядом и по-турецки скрестив ноги. Иногда мы пьем малагу, сидим одурманенные, нагоняем друг на друга сон, дремлем. Полина играет нам что-нибудь на скрипке. Впрочем, — кому какое дело до нашей жизни?..
Иногда она тихо думала: «Никто больше не видит, что у меня красивые тонкие руки и золотистые волосы. Правда, иногда мне это говорят при моих падчерицах, чтоб их поддразнить. Но ведь и у них нежные руки и вся молодость впереди… Но что они из этого делают? Они развлекаются… А разве они украшают собой жизнь? Их души не поднимаются над землей Да и есть ли у них души?»
О ней говорили, что она была бы благородной темой для Мопассана, Бурже — для этих философов души.
