Читаем Великие перемены онлайн бесплатно

В то время, когда в Китае, в Срединном царстве правила Сунская династия и Сын Неба, божественный Тай-цзун, более или менее благодетельно распоряжался в его столице, городе Кайфыне, пятидесятилетнему мандарину Гао-даю удалось построить компас времени, с помощью которого он — из чистого любопытства и любознательности — переместился на тысячу лет вперед. Меньшие по размеру «машинки времени», что-то вроде гильз для пневмопочты, дали ему возможность писать «Письма в древний Китай» и отсылать описания своих приключений единственному человеку, посвященному в это путешествие во времени, своему другу и коллеге мандарину Цзи-гу.

Гао-дай, осуществив молниеносное, а точнее сказать: вневременное путешествие и попав, как и следовало ожидать, в совершенно чужой, сумбурный мир, полагал, что прибыл в настолько изменившийся Кайфын, что его невозможно узнать. Лишь некоторое время спустя ему стало понятно, что он не учел неизвестное ему явление — двойное вращение Земли и оказался в отдаленном не только временем, но и пространством городе Минхэне.[1]

Гао-дай прожил в этом Минхэне почти год, пытаясь понять нравы и традиции его жителей (в том числе и дурные). Свое проживание там он оплачивал за счет продажи взятых с собой серебряных лянов (слитков серебра, использовавшихся в Древнем Китае в качестве денег): антиквар заплатил большую сумму за эти древние китайские деньги, выглядевшие, на удивление, совершенно как новые.

Гао-дай изучил язык жителей Минхэня — «большеносых», познакомился с их образом жизни — для него не всегда понятным и приятным — и вернулся в свое, как он это называл, «родное время». Письма, которые он писал и посредством почтового камня посылал своему другу Цзи-гу, сохранились, несколько лет назад были переведены и опубликованы. Тогда никто еще не подозревал, что через пятнадцать лет Гао-дай будет вынужден — причину он называет на первой же странице своего послания — провести еще один год в мире большеносых при совсем иных обстоятельствах, чем в первый раз. Вскоре он, обремененный уже другими заботами, с изумлением понял, насколько изменился за прошедшее время и этот мир.

Таковы, в общем и целом, пояснения, которые издатель посчитал необходимыми для этой книги.

Эти заметки — в сущности письма к тебе, мой дорогой друг Цзи-гу. Я надеюсь, что Небо дарует мне милость, и я когда-нибудь смогу вернуться в родное время. Тогда я, мой любезный друг, передам эти листки — еще не знаю, сколько их будет — тебе прямо в руки, и если тебе позволит время, и если перед твоими глазами не предстанет что-либо более достойное, ты, возможно, не ради своего удовольствия, а чтобы порадовать меня, прочитаешь их и именно из этих писем поймешь, на что я, твой друг, наткнулся во время второго путешествия в далекое будущее. Я умышленно говорю: «наткнулся», а не «что я пережил», потому что, о мой милый Цзи-гу, под совершенно другой, несчастливой звездой, проходит это мое второе путешествие во времени, которое я в отличие от первого, случившегося пятнадцать лет назад, предпринял не по доброй воле!

Тогда мы простились с тобой со спокойной душой. Ты был единственным человеком, знавшим о моих авантюрных намерениях. Используя почтовый камень, я мог передавать тебе свои письма. Где теперь этот почтовый камень? Где ты? И где я, по-твоему? Где теперь моя милая, конечно уже постаревшая и раздобревшая, но все еще ослепительно прекрасная Сяо-сяо? Я не имею права думать о ней. Сейчас у меня нет возможности посылать тебе письма через почтовый камень, но несмотря ни на что, я надеюсь, что ты жив и что я смогу вернуться домой в не столь отдаленном будущем. Тогда ты, как уже говорилось, получишь эти листки из рук в руки, и, возможно, Великое Небо позволит нам вновь сесть рядом друг с другом в тени Абрикосового холма, и наши косы будет развевать легкий ветерок. Ты будешь читать эти строчки, время от времени задавать мне вопросы, а прекрасная Сяо-сяо будет ласкать мои ноги. Здесь же, как ты можешь догадаться, мне придется обрезать мою косу. Хотя косы тут тоже носят (преимущественно молодые люди), но они такие неряшливые и растрепанные, что нас с тобой при виде их охватил бы ужас. Кто бы мог подумать о таком повороте вещей? Я имею в виду не косы большеносых, я имею в виду коварство канцлера Ля Ду-цзи, когда он внезапно превратился в моего врага (притом, что он двоюродный брат моей третьей жены) и посредством известных тебе неслыханных интриг так настроил против меня Невыразимо Высокого, чье имя назвать в письме я не имею права, что меня объявили вне закона, отстранили от всех должностей, а мое имущество конфисковали. Но и этого мало: спустя несколько дней, когда я отправился далеко на запад, чтобы найти спасение у брата моей второй жены, один из немногих оставшихся мне верными слуг доставил мне известие, что тот самый деверь по имени Ши-мяо, ты его не знаешь (чтоб его лихорадка унесла!), переметнулся в стан моих врагов. Меня тут же окружили ищейки, потому что Ля Ду-цзи добился у Невыразимо Высокого смертного приговора для меня. Мне оставалось только исчезнуть, ускользнув сюда, в будущее, с помощью компаса времени. Последнее, что я увидел в своем родном времени, это глупые физиономии стражников, взирающих с разинутыми ртами, как я исчезаю в воздухе.

И вот я здесь — без серебряных лянов, которые смог бы продать. Едва ли можно представить себе более неприятное положение вещей, хотя я здесь вне опасности. Я должен пробыть тут некоторое время, пока не прояснится — в чем я совершенно уверен — необоснованность выдвинутых против меня обвинений. Я знаю, что некоторые министры, а среди них и благочестивый Би-чжу, тайно на моей стороне и что они — весьма осторожно — добиваются моей реабилитации. Мне, конечно, особенно жаль, что ты, мой лучший друг, тоже вынужден страдать из-за происков проклятого Ля Ду-цзи. Я надеюсь, что его гнев, направленный против тебя, уже остыл.

Возникает вопрос: каким образом я узнаю, что Священный и Божественный вновь одарил меня своей милостью? К сожалению, ты на сей раз не сможешь прислать мне никакого известия. Не вернуться ли тайно обратно? Пожалуй, я не решусь на это, потому, что боюсь, что не смогу точно рассчитать, где мне следует приземлиться. Возможно, я угожу прямо в лапы палачей или в комнату для омовения Ля Ду-цзи, где он в этот момент забавляется со своей наложницей. Отправиться меньше, чем на тысячу лет назад тоже не получится, машина на это не способна… она может только за короткое время перенести в это будущее. В общем, посмотрим. В случае крайней необходимости я останусь здесь. Это лучше, чем пребывать в родном времени, но с отрубленной головой.

Итак, более чем одну луну назад, я опять оказался у большеносых. Поскольку я на этот раз отправился из совершенно другого места, то и прибыл, конечно, в совершенно иное место, а не на идиллический мост через тот созданный для созерцания канал в городе Минхэне. Приземление на этот раз можно назвать как угодно, но только не созерцательным, и даже я, который знает мир большеносых или полагает, что знает его, был испуган значительно сильнее, чем в первый раз, когда принял незнакомую мне повозку Ma-шин за пыхтящего демона. Все пыхтящие демоны и все повозки Машин — ничто по сравнению с тем безумием, с тем кипящим котлом людей, который я увидел, едва прибыв сюда. Я оказался посередине каменистой улицы. Чуть подальше возвышалась мрачная громада с двумя некрасивыми башнями. Было холодно, шел дождь. Тем не менее, вся местность, насколько видел глаз, была заполнена нетвердо держащимися на ногах большеносыми. Такого беспорядка я у них еще не наблюдал. Они издавали какие-то громкие звуки, которые, вероятно, считались у них музыкой. Все большеносые — мужчины, женщины, дети — еще больше удлинили и увеличили свои носы, насадив на них носы из бумаги. Они приклеили носы, большей частью красные, даже собакам и лошадям. Лупили друг друга бутылками, но замертво падали не всегда. Очевидно, такие мелочи не портили им того настроения, в котором они пребывали. Они стояли вплотную друг к другу и двинуться вперед могли только, с большим трудом проталкиваясь друг меж другом. Треск, шум и грохот не поддавались описанию. Рядом со мной оказались мужчина, похожий на бочку с ушами, который колотил по невероятно большому барабану, и женщина, толстая, как зад кобылицы, и пахнувшая, как отхожее место, которая демонически засмеялась, когда я вынырнул рядом с ней, и заорала мне прямо в лицо нечто похожее на «Кёлинь[2] на-се-да!». Тут внезапно вся толпа начала равномерно раскачиваться взад-вперед.

Крики усилились, если это еще возможно было вообразить. Я обратил внимание на то, что середина каменистой дороги была оцеплена стражниками, что, понятно, удавалось им с трудом. Выкрикивались все новые и новые заклинания, после чего внезапно появились большеносые такого огромного роста, что казалось, их головы достают до облаков. Но это были куклы, сделанные из бумаги, очевидно, местные божества, гигантского размера, частично неприкрытые одеждой. И облеченные в форму люди на лошадях, вероятно, военные (или священнослужители?), и пестро разряженные девицы, танцевавшие на улице — все приблизились к тому месту, где я стоял. Некоторые священнослужители, по-видимому, высокого ранга, бросали в народ золотые монеты — так я подумал сначала; я поймал один «золотой», это оказалась всего лишь сладость весьма посредственного вкуса. Потом на всех обрушился ливень маленьких пестрых кружочков из бумаги — непрекращающийся дождь, на который толпа не обращала внимания. Все происходило, хотя и шумно, но, судя по всему, совершенно серьезно.

Пятнадцать лет прошло, подумал я, стараясь проскользнуть между ногами гигантских большеносых, чтобы найти тихое местечко, пятнадцать лет прошло с тех пор, как я попробовал понять мир большеносых, уже тогда они мне иной раз казались сумасшедшими. Похоже, что за последнее время они полностью спятили.

Вскоре мне удалось спастись бегством в боковом переулке. Шатающихся людей там было меньше, но кричали они еще громче: «Кёлинь на-се-да!», а один из них подбежал, смеясь, ко мне и попытался схватить за косу. По правде говоря, я был поражен, что мои одежды на сей раз никого не удивляли. Я объяснил это тем — и совершенно неверно — что они, в том состоянии, в котором пребывали, были вообще не способны чему-либо удивляться. Кроме того, на них самих были такие одежды, что это не поддавалось никакому описанию.

Я ускользнул от охотника за косами, нырнул в еще один переулок, и что же я там увидел? Большую группу большеносых, одетых так, как по их мнению одевались в Срединном царстве: в желтое, со свисающими усами и косами и дурацкими надписями на китайском языке на куртках, правда, почти без орфографических ошибок. У одного на куртке было написано:

«Убедительно просим не переходить улицу в этом месте» (когда я ему объяснил, что это значит, он нашел это потрясающе смешным). Большеносые увидели меня, издали дружеский вопль, закружились вокруг в танце, забросали маленькими пестрыми бумажными кружочками, много раз прокричали мне в уши «Кёлинь на-се-да» и стали настойчиво звать куда-то. Я воображал, без всякого на то основания, что понимаю язык большеносых этой части света и еще не все забыл, полагая при этом, что оказался, согласно моим расчетам, недалеко от Ба Вай.[3] Но из того, что мне сказали эти мнимые жители Срединного царства, я не понял ничего, кроме того, как это стало ясно по их жестам (они ужасающим образом вращали руками в воздухе), что они хотят меня куда-то потащить с собой. Поскольку они показались мне совершенно безобидными, я согласился.