Читаем Ведьма на Иордане онлайн бесплатно

Annotation

Израильский прозаик Яков Шехтер известен российскому читателю прежде всего как автор серии книг «Голос в тишине», в которых он искусно воссоздает мир хасидского еврейства, с его философией и самобытностью. Захватывающие сюжеты, непредсказуемые характеры, неожиданные параллели — реальность в произведениях Шехтера многомерна и насыщенна. В рассказах и повестях, вошедших в этот сборник, обыденное и житейское нередко пронизано гротеском и соседствует с мистикой каббалы, и поистине новаторским является стремление писателя решить теологическую задачу — увидеть Высшее присутствие в столкновении и переплетении человеческих судеб.

Яков Шехтер

Повелительница ангелов

Торквемада из Реховота

Молитва

Пощечина

Праведник

Ведьма на Иордане

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Яков Шехтер

Ведьма на Иордане

Повести и рассказы

Повелительница ангелов

Необычные музыкальные способности Арье обнаружились еще в ползунковом возрасте. Стоило матери замурлыкать колыбельную, как оперно горланящий младенец немедленно затихал. Уже в три года, вторя отцу, он выводил пронзительным альтом субботние гимны. Первыми словами Арье стали слова литургии, и петь он начал раньше, чем внятно разговаривать.

Помимо абсолютного слуха ему достался уникальный голос. Гибкий, легко льющийся, теплый, он очаровывал всякого, кому выпадало слушать юного певца. Судороги подростковой ломки обошли голос стороной, и перед Арье распахнулось пронизанное золотистыми точками безвоздушное пространство славы, ограниченное лишь черным шнурком горизонта.

Родись он в светской среде, быть бы ему оперным певцом или композитором, но Всевышний привел душу Арье в ортодоксальную еврейскую семью, и не просто ортодоксальную, а «литовского» направления.

В отличие от хасидов, любящих и попеть, и поплясать, «литовцы» сосредоточенны и суровы. Главное — это изучение Талмуда. «Есть только один день, только один еврей и только одна страница». И пусть весь мир с его удовольствиями и соблазнами летит в тартарары, «литовцу» нет до него никакого дела, его задача — успеть разобрать эту самую страницу. Где вопрос и в чем ответ, что сказал один рабби и как спустя триста лет глухо ответил ему другой. Попробуйте в такой семье вырасти оперным певцом! Просто никаких шансов…

Но если упирает Всевышний человека носом в стену, то помимо изумрудных лишайников и полосок рыхлого под ногтем раствора между кирпичами судьбы Он приуготовляет бедолаге потайную дверь на скрипучих петлях. Так и для Арье нашелся выход — он стал кантором.

Ловкое прохождение сквозь стену вовсе не осчастливило родителей. На канторское пение в «литовской» среде смотрят с презрительным прищуром, ведь настоящая молитва — работа сердца, кропотливый суд самоанализа, ежедневно совершаемого человеком в присутствии Всевышнего. При чем здесь красивые мелодии и бархатные фиоритуры, напоминающие, не про нас будет сказано, греховное зрелище, именуемое у нерелигиозных оперой?

Однокашники Арье, закончив ешиву для подростков, один за другим женились и поступали в колель — высшее учебное заведение, где главной и единственной дисциплиной был Талмуд. Сам Арье, затворив скрипучую дверцу, около года проработал вместе со знаменитым кантором. Заработок сие занятие приносило увесистый, но каждый полученный шекель ложился тяжелым камнем на души родителей.

Отец Арье вел родословную от самого Арье-Лейба Ланды, знаменитого комментатора Торы, жившего триста лет назад в Праге. Весь многочисленный род Ланда — женщины, старики, дети и вместе с ними немало больших знатоков Торы — был уничтожен во время Второй мировой войны. Уцелел только отец Арье, вывернулся чудом благодаря удивительному, редчайшему стечению обстоятельств.

Труды Арье-Лейба изучались во всех ешивах, но свет славы далекого предка согревал мало. Зато ответственность за ношение имени неподъемным грузом навалилась на плечи отца Арье.

— О, так вы потомок самого Ланды? — восхищенно покачивали головой при первом знакомстве, однако это покачивание вовсе не означало, что к нему станут относиться с большей доброжелательностью, чем к потомку, предположим, сапожника или водовоза. Ровно наоборот: требования, предъявляемые к носителю знаменитой фамилии, всегда оказывались куда строже обычных.

Примерный «литовец», отец Арье всю жизнь просидел в колеле и достиг в своем деле определенных успехов. Он неплохо ориентировался в безбрежном море талмудической литературы, мог быстро и точно разобрать сложный вопрос и давно уже преподавал в ешиве для подростков. Принадлежи отец Арье к роду попроще, он, возможно, оказался бы вполне удовлетворенным своей долей. Однако нависающая за спиной чернильной глубины тень сводила на нет любые успехи. По сравнению с комментариями предка перлы, добываемые из талмудической пучины отцом Арье, выглядели жалкими стекляшками. Родословная из благословения превратилась в тяжелый камень, таскаемый под сюртуком. Каждое движение делалось с учетом невидимого другим груза. Склоняясь в молитве или усаживаясь за стол, отец Арье постоянно помнил о величии предка и о собственной незначительности.

Чтоб не сойти с ума, он сделал единственно правильный в такой ситуации ход — переложил ответственность за поддержание славы рода на детей. Увы, Всевышний посылал ему только девочек. И хоть говорится: рождение девочки — знак, что следующим обязательно родится мальчик, на долю отца Арье доставалось только коллекционирование знаков. Грех роптать, девочки получались умницы и красавицы, их выхватывали замуж, не давая закончить семинар. Но! Но! Но! Да что говорить, и так все понятно…

И вот на сорок третьем году его жизни небеса наконец расщедрились, одарив семью Ланда мальчиком. Радости не было конца! По древней фамильной традиции первого сына всегда нарекали в честь знаменитого предка, но на сей раз счастливые родители позволили себе чуть отступить от обычая, назвав мальчика Арье-Ор. «Ор» на иврите означает «свет», ведь с появлением сына дом словно наполнился светом — унылое прозябание теперь обрело смысл и цель.

Нянчили младенца всем семейством: даже замужние сестры Арье, сами давно ставшие матерями, приходили к родителям, чтобы повозиться с долгожданным продолжателем фамилии.

Кроме певческого дара Всевышний наделил мальчика прекрасной памятью и способностью к талмудическому анализу. Он быстро схватывал сложные понятия, самостоятельно, без подсказки учителя, увязывая их с уже выученным. Многомудрый и многоопытный директор хедера прочил ему высокое будущее. Разговаривая с матерью Арье, он почтительно складывал руки на животе и уверял, будто второго такого ученика не припомнит.

— Не следует забывать, — непременно добавлял он, завершая беседу, — от кого происходит Арье-Ор.

Тут он переводил взгляд на полку книжного шкафа, где в первом ряду сияли золотым тиснением обложки книг Арье-Лейба Ланда.

— Даст Бог, — директор указывал шляпой на свободное место в шкафу, — со временем там окажутся труды Арье-Ора.

Возможно, директор несколько сгущал краски или, наоборот, чрезмерно осветлял перспективу, но родительское сердце ждет от воспитателя именно таких слов. Прикрыв голову талитом, суровый отец Арье потихоньку улыбался во время молитвы, не зная, как благодарить Всевышнего за выпавшее счастье. И вот пожалуйста — кантор…

Нет, сразу отец не сдался. Последовали долгие месяцы увещеваний, осторожных консультаций у психологов, петляющего заманивания, молитв на могилах праведников и откровенного улещания. Но насильно стать мудрецом не заставишь. Ведь то, о чем мечтал отец Арье, требовало не простых усилий, а многолетнего самоотверженного труда, полного подчинения жизни Учению, и в эти тиски нужно было уложиться самостоятельно, без всякого давления извне. Поэтому, погоревав и, чего стыда таить, поплакав втихомолку, отец Арье перенес надежды на будущих внуков.

Оставалось лишь женить сына и дожидаться нового Арье-Лейба, но дело выбора невесты внезапно осложнилось. Впрочем, в подробности отец Арье не вникал, полностью переложив это занятие на жену. Ему как главе семьи предстояло лишь сказать «да» или «нет» после знакомства с той или иной кандидаткой.

Мать Арье тоже происходила из уважаемого рода, правда не столь знаменитого и прославленного, как у отца. Предки, чередой уходящие в сумерки средневековой Литвы, все, как на подбор, покачивали высокими раввинскими шапками. Книги, написанные дедами, прадедами и прапрадедами матери Арье, стояли на полках сшив, подобно книгам семейства Ланда. Пусть не в первом и даже не в третьем ряду, но стояли, и сей факт придавал ей ощущение уверенности в жизни и незыблемости заведенного распорядка вещей. Правда, самой матери Арье не довелось стать раввиншей, но звание жены ученого, всю жизнь просидевшего над Талмудом, тоже немалого стоит.

Мать Арье отличалась выдающейся скромностью. После замужества никто и никогда, включая супруга, не видел ее волос. Парик она надела сразу после хупы и с того самого момента покрывала голову с величайшими тщательностью и усердием, ведь даже один волосок, случайно выскользнувший из-под платка, мог послужить причиной для неисчислимых бедствий.

Она была уверена, что далеким от Учения простакам кажется, будто миром управляют президенты и диктаторы. Пространство жизни, заполненное гнилостными испарениями идеологий и вонючими отбросами страстей, принадлежит богачам и фасуется на липкие брикеты грязными пальцами журналистов. На самом деле движущими пружинами оказываются куда более простые, но несравненно более весомые вещи и действия.

Хрупкая целостность мира держится на усердии изучающих Талмуд, а спокойствие и относительный порядок — на женской скромности. Если отец Арье не выучит дневной урок, а мать перестанет следить за прической, то Всевышний, рассердившись, смоет половину таиландского побережья.

С не меньшей тщательностью заботилась мать Арье и об одежде. Ведь именно одежда отличает человека от животного. Не язык — в той или иной степени общаются между собой все живые существа, а именно одежда. Человек — единственное создание на Земле, скрывающее от постороннего взгляда части своего тела. И если Всевышний предписал женщине скромность, то в чем же проявиться ей как не в одежде?

В отличие от светских блудниц, использующих одеяния не для того, чтобы скрыть, а наоборот, дабы подчеркнуть и выставить напоказ, мать Арье носила просторные балахоны из неяркой ткани. Свободные складки такого балахона полностью скрывали соблазнительные подробности женской фигуры.

В доме Ланды не было ни трюмо, ни зеркала. Лишь задняя стенка буфета, где красовались кубки для кидуша, серебряный домик авдалы и ханукальный восьмисвечник, представляла собой небольшое зеркало. Именно в него смотрелась иногда, правда очень редко, мать Арье, когда заботы требовали от нее выйти на улицу. В этом зеркале удавалось увидеть лишь самые внешние очертания: не косо ли сидит парик и не сбилась ли юбка — вот, пожалуй, и все.

Косметикой мать Арье не пользовалась, духи употребляла три раза в год: на Рош га-Шона, Пейсах и Швуэс, подол ее платьев прикрывал щиколотки, а края рукавов прикасались ко второй фаланге пальцев.

Понятие скромности распространялось не только на одежду и косметику — общее поведение матери Арье являло собой пример незаметного, полускрытого существования. Никогда не выделяться, не говорить громко, не повышать голос, не выходить из себя. За всю свою жизнь она ни разу не соврала, ни разу не передала сплетню, ни разу не сказала что-либо, могущее скомпрометировать другого человека или нанести ему вред. Передвигалась мать Арье осторожно, почти семеня, потому что широкий шаг свидетельствует о грубости натуры.

Впрочем, все жены и дочери «литовских» мудрецов Торы придерживались тех же самых правил. Поэтому мать была уверена, что сможет без труда подыскать своему сыну — наследнику двух знаменитых фамилий — достойную пару.

Но не тут-то было! Девушки из хороших «литовских» семей, то есть предполагаемые невесты Арье, получали образование в специальных школах, где с первой же минуты обучения им внушали, что нет больше чести и слаще долга, чем стать женой талмудиста. Их же собственная духовная работа заключалась в скрупулезном следовании нормам скромного поведения.

Мужу предписывалось с утра до поздней ночи корпеть над Талмудом — есть только один день, только один еврей и так далее, а жене — работать, рожать детей, вести хозяйство и по вечерам встречать усталого супруга радостной улыбкой.

— Мужчина в доме — помеха в доме, — объясняли девочкам преподавательницы, подолы платьев у которых прикрывали щиколотки, а края рукавов — вторую фалангу пальцев. — Пусть сидит себе в колеле, приносит домой благословение Всевышнего. А дома должна царить женщина.

Действительно, в «литовских» домах полностью и всевластно правили жены, никогда не повышающие голоса, отдающие приказания движением бровей или коротким кивком головы. Муж исполнял роль принца-консорта: представлял семью на официальных церемониях, произносил кидуш, окруженный детьми, торжественно шествовал в синагогу, распевал за столом субботние песни, но королевой, истинной правительницей семьи была женщина.

После окончания школы девушка спешила поскорее возложить на свою головку венец домохозяйки. И если, паче чаяния, ей не удавалось выйти за ешиботника, жизнь представлялась потраченной напрасно. Глядя на бывших одноклассниц, мужья которых день-деньской корпели над страницами, она ощущала себя неудачницей, человеком второго сорта. Поэтому «литовские» невесты не желали связывать свою судьбу с кантором, и матери Арье пришлось сполна хлебнуть из горькой чаши унижений.

Ее ближайшие подруги, у которых были дочери на выданье, вдруг делали непонимающий вид, если она заводила речь о будущем детей. Свахи долго перебирали картотеку и сокрушенно разводили руками. Найти невесту в другой группе религиозных евреев не составляло труда, ведь Арье уже неплохо зарабатывал да и собой был куда как хорош. Но его мама хотела невестку только из «своих». Только! Из своих. И только! Весь мир пусть перевернется с ног на голову, но у Арьюшки будет настоящий «литовский» дом — такой, как был у его отца, деда, прадеда и прапрадеда.