Читаем Вечные будни онлайн бесплатно

 По правде говоря, их отношения всегда были такими, все эти тридцать с лишним лет. Серые будни, мелкие ссоры с попреками, порой и с рукоприкладством. Потом снова мирились. И опять жизнь тянулась потихоньку вперед, со скрипом да вперевалку. Таково их будничное супружество, и таковы супружеские будни.

Ему уже далеко за пятьдесят, а она моложе его на два года. Никто в деревне не называет их по фамилии, которая кажется слишком торжественной и потому неуместной: Харьюслуома («Протока хариусов»). Вместо этого ее называют Оттова Элма, а его — Элмин Отто. Он медлителен, молчалив и угрюмо задумчив. Как бык, на котором долго пахали. Оно, в общем-то, в порядке вещей: ведь он уроженец Хэме. Зато она у него расторопна и бойка на язык, что тоже естественно, так как она родом из Саво.

Вот и теперь между ними разгорелся небольшой конфликт, этакий обычный в семейной жизни разлад, который разгорается большей частью почти что из ничего, но после известных словоизлияний с той и с другой стороны может перерасти в бурное столкновение, так что в конце концов приходится извиняться с тягостным чувством стыда и раскаяния.

С ее точки зрения, муж совершил ужасный проступок. После трудов знойного летнего дня он выпил жидкость, в которой даже червяк погибает. Пил-то не на свои. Он еще до сего дня ни разу ни медного грошика не истратил на вино. Его угостил старый приятель, человек честный и знающий толк в жизни, товарищ по работе. Однако это объяснение, в котором муж особенно старался подчеркнуть свои весьма достойные принципы бережливости, вовсе не смягчает его вину в глазах жены. Она брезгливо тянет носом и, чуя идущий от мужа запах водки, принимается наставительно, по-матерински журить:

— Ну, и как ты смеешь! Да еще в субботний вечер. Ведь и в баню надо бы сходить.

— Вот об этом-то я как раз и думал, — примирительно говорит муж, садясь на скамью, и в его серых хэмеляйских глазах светится добродушие, как летнее солнышко.

— Та-ак. Что же ты думал?

— Да только то, что раз наступил субботний вечер, то…

— То ты, стало быть, можешь являться домой наклюкавшись! — резко перебивает жена.

— Да ну, Элма… Ты же видишь, что я не пьян.

— Ах, я вижу! Как же, вижу! А вот это ты видишь? Он не пьян, поглядите-ка на него! Полюбуйтесь. Не пьян! Напитался, как радуга.

— Но, Элма, дай же, я объясню…

— Нечего мне объяснять. Ты налакался водки, и от тебя разит, как бог знает от чего. А я-то жду его домой, как путного.

— Но ведь я же пришел домой.

— На полчаса позже обычного. Я жду, жду, кофейник подогреваю. Ради этакого неблагодарного чучела.

И, как бы в наказание, она, убирает чашки со стола и закрывает шкаф. И ее пышная грудь колышется волнами зеленого гнева. Муж некоторое время испытывает неловкость, но затем по его лицу пробегает слабая улыбка: дескать, надо же из-за такого пустяка лезть в бутылку! Восемь часов он как вол работал в садоводстве, где летний зной согнал с него семь потов, где изо дня в день гнешь спину да нюхаешь землю с навозом — и стоило ему после этого лишь на минутку отлучиться, выпить пару глотков вина, поднесенного старым Сайнио, как вот что получается. Жена надулась, глядит сычом. Обвиняет его в пьянстве. А в довершение всего убирает в шкаф чистую посуду и, по-видимому, не желает налить ему даже чашечку кофе-суррогата!

Со вздохом Отто стаскивает с ног сапоги, сует их под лавку, а затем вешает у плиты портянки. Это опять выводит жену из терпения.

— Нечего их тут вешать, чтоб воняли. Поди, повесь во дворе. Муж подходит к жене, и его терпение кажется беспредельным, как бездонное озера Инари. Он говорит тихо и как бы извиняясь:

— Ну, послушай же, Элма, дай мне объяснить. У нас был сегодня ужасно тяжелый день. С утра поливали в томатных теплицах. Потом розарий окуривали серой. А потом…

— А потом пошли пьянствовать! — перебивает жена.

— Да нет же, нет. Не совсем так. Только уж когда кончили рабочий день, мы… у Сайнио было немного…

— Ага, так вот ты с кем пил! С этим старым сморчком! Ух ты, несчастный… А что, если бы вдруг хозяин узнал?

— Ну и что? Хозяин там же был, с нами.

— Хозяин был с вами? Ну, вот уж ты себя и опозорил совсем. Свинья!

— Но, Элма…

— Свинья! Свинья! Не прикасайся ко мне. Я не хочу иметь никаких дел с таким пропойцей.

— Но, послушай, Элма, это же только третий раз за всю мою жизнь. Элма, ну, посмотри сюда.

— Прочь лапы! Чего ты от меня хочешь? Чего тебе нужно от меня?

Отто смотрит на жену чуть ли не с мольбой и говорит тихо:

— Ты ведь знаешь, что я неплохой человек. Вот если б только сколотить…

Жена зажимает обеими руками уши и взвизгивает:

— Не начинай снова ту же старую песню! Только бы сколотить, да только бы сколотить! Тридцать лет я это слушала, и довольно. Больше ничего и сказать не умеешь, как «только бы сколотить…» Ты ничего не сколотишь, это уж ясно. Убедились. Скорее голову себе расколотишь.

В глазах мужа вспыхивают огоньки разгорающегося гнева. Он уже готов схватить жену своими большими батрацкими руками, но кое-как сдерживает себя. Лучше уйти. Он поворачивается и бросает презрительно:

— Понюхай, знаешь что…

— Понюхай сам!

Она подскакивает к нему, загораживая путь, и продолжает шепотом, задыхаясь:

— Что ты сказал? Так-то любезен с женой! Сначала надрызгался, как пес его знает кто, а потом еще меня заставляет нюхать невесть что! Не думаешь ли ты, что мне можно говорить любые слова? Да?

У него вырывается вздох отчаяния:

— О Господи! Если тебе со мной так тяжело жить, то давай разведемся. Разведемся сию же минуту.

Это еще больше приводит ее в ярость.

— Разведемся! Опять старая песня. Несчастный! Ничего получше не выдумал: «разведемся»! Но ты-то без меня как проживешь? Я тебе тут же прямо скажу, что ты без меня был бы ничто, ничто. Ведь ты же не мужчина, а просто…

Это переполнило чашу. Замахнувшись своей широкой лапищей, он ударяет жену по уху. Затем он хватает ее за полные руки и силой усаживает на кровать. Еще две звонкие пощечины — и жаркая словесная схватка завершается тихим плачем.

Размеренно шагая, муж выходит вон из избы. Сердце его громко стучит, и в голове стоит чертовский шум. У него такое чувство, что в этом бою он потерпел поражение.

Душный июльский день медленно, нетвердой походкой спускается к закату. Солнце еще висит над селом, однако оно уже сбавило свой пыл наполовину и больше не накаляет пересохшую землю. Воздух приятно спокоен и мягок — мягче мышиной шерсти.

Отто останавливается у крыльца и рассеянно осматривает опустевший и притихший двор, который со всех сторон обступили длинные теплицы с выбеленными известкой стеклянными кровлями. Грудь его переполняет щемящая тоска, которой нет названия, и он чувствует себя старым-престарым. Вся его жизнь — сплошные будни, уныло монотонные, безрадостные. Будни заглушили в нем светлые, праздничные нотки молодости, будни сгорбили его, пригнули плечи к земле и лицо изрезали морщинами.

Он медленно идет мимо парников с рассадой к томатной теплице и у входа в нее садится на опрокинутый ящик от лука. Справа, метрах в двухстах, видна красивая дача хозяина. Там на веранде граммофон играет что-то грустное. Музыка действует на Отто успокоительно, навевая воспоминания о былом, то тихо грустные, то щемяще тоскливые. Он чертит пальцем босой ноги замысловатые фигуры на сухом песке дорожки, зажмуривает глаза и отдается нахлынувшему прошлому.

Тридцать три года тому назад Отто Харьюслуома отправился из родного Пэлькене в большой свет. К тому времени он уже не был сопливым мальчонкой из убогой избушки на горушке, которого хозяева звали колченогим и гоняли на болото пасти коров, а стал видным, крепким парнем, недавно окончил садово-огородное училище и мог уже носить крахмальные воротнички с бабочкой «кис-кис». Он рано осиротел, и потому доброхотный хозяин счел чуть ли не долгом своим помочь младшему отпрыску семейства Харьюслуома выбиться в люди. Он отдал парнишку в сельскохозяйственную школу, а затем в садово-огородное училище, заплатив за весь курс обучения. Парень делал неплохие успехи у очага знаний и, получив свидетельство об окончании специального училища, отправился в Хельсинки с ясной душой и большими надеждами. У него не было ни отца, ни матери, но он умел беззаботно насвистывать. Его беззаботность, однако, незаметно исчезла после первого же года работы в «Коммерческом садоводстве братьев Сувио» близ Хельсинки.

Шла первая мировая война. «Коммерческое садоводство братьев Сувио» было тогда еще мелким производителем открыто растущих цветов и корнеплодов. Братья, из которых старший исполнял роль хозяина, усердно трудились на грядках и у парников. От зари до зари. В поте лица своего.

В те времена у братьев Сувио не было еще возможности держать наемную рабочую силу. После долгих раздумий они наняли на постоянную работу Отто Харьюслуома, который за три месяца испытательного срока показал свое усердие и выносливость. Но на летнее время братьям приходилось привлекать дополнительные рабочие руки. Надо было героически сражаться с полчищами сорняков, поливать грядки, полоть и прореживать овощи, корнеплоды и цветы. С такой работой отлично справлялись деревенские мальчишки-подростки — все, у кого была упругая спина и цепкие пальцы.

Война затягивалась, и урчащий голод наступал на Хельсинки со всех сторон. Коммерческая фирма Сувио расширяла производство. Закладывались новые парники, строились теплицы. А заодно приходилось увеличивать и постоянный рабочий персонал. В один прекрасный день в комнату к Отто подселили конюха Сайнио, который должен был отвозить продукцию садоводства в город, и Теутори — специалиста по выращиванию томатов и огурцов. В те же времена число постоянных работников пополнила и Элма — рослая, по-деревенски здоровая девушка из Саво. Появление Элмы в этом обетованном царстве унавоженной земли означало для молодого Отто перемену жизни. Он испытал то, что каждый когда-нибудь испытывал и что должен когда-нибудь испытать.

Началось это при несколько странных обстоятельствах. Был жаркий июльский день. Земля трескалась от сухости, но царю небесному и в голову, видно, не приходило выслать обоз дождевых облаков, чтобы напоили влагой жаждущие грядки. По целым неделям приходилось поливать из леек, вручную. Так и в тот день. Элма и Отто были откомандированы на полив большого томатного участка на самом краю садоводства. Там, в лощине, где сходились главные дренажные канавы, было выкопано углубление — большой продолговатый бочаг, из которого черпали воду ведрами и лейками. Такой труд был бы, возможно, не в тягость, а в удовольствие, если бы его хватило на час. Но после шести часов никакого удовольствия он уже не доставлял.

Чувствуя, что плечи у него разламываются, Отто присел отдохнуть на травке у воды. Девушка бросила на него вопросительный взгляд, но ничего не сказала, продолжая работать, как заведенная машина. Она спускалась к воде по дощатым ступенькам, наклонялась, чтобы наполнить две огромные лейки, и скорее бежала с ними на грядки поливать страждущие томаты. Отто подивился ее выносливости, не смея признаться, что у самого руки отваливаются. Когда Элма снова пришла с порожними лейками, он инстинктивно опустил глаза, и тут на зеркальной поверхности воды он увидел нечто, от чего кровь прихлынула у него к голове. Тогда он впервые посмотрел на девушку внимательным взглядом, и вдруг для него словно прояснилось, что Элма не лишена привлекательности и женской красоты. Прежде он этого не замечал. Он видел лишь ее большие руки, плотные, крепкие икры и широкие ступни, которые напоминали ему лапы водяной птицы, когда она шлепала босиком по мягким земляным дорожкам между грядками.

Отто все сидел над бочагом, ожидая, что Элма снова придет наполнять лейки. Она пришла и метнула на него сердитый взгляд. Ничего не сказав, однако, она решительно шагнула на ступеньку. А парень снова поглядел в воду. И почти невольно у него сорвалось:

— Элма, неужели у тебя нет… этих, то есть…

Природно здоровые щеки девушки вспыхнули ярким румянцем. Опустив на ступеньку лейки, она быстро оправила подол юбки, с которого каплями стекала вода, и с обидой сказала:

— Свинья! Иди-ка лучше работать!

— Да ты не сердись. Теперь уж я все равно знаю, что у тебя нет…

— Замолчи! Небось, есть.

— Да нет. Погляди, вон, на воду между ступенек, так и увидишь.

Она взглянула и, быстро взбежав наверх по лестнице, подхватила свои лейки и со всех ног помчалась к томатным грядкам. Тут он заметил свою глупость и, разозлившись на себя, на свой нескладный язык, зачерпнул полные лейки воды и принялся за работу с остервенением.

Часа два они так и работали, не сказав друг другу ни звука. Отто чувствовал себя виноватым и жалким, но, как ни старался он, как ни собирался с духом, какие ни придумывал слова, неподатливые, тугие губы не могли ничего произнести вслух. Право же, он хотел, но не мог. Не то чтобы у него не было силы воли, — ему не хватало решимости сказать первое слово, то есть того, что называется инициативой. Лишь потом, когда последние растения получили свою порцию влаги, он вымолвил наконец:

— Неужели ты совсем не устала?

— Нет, — ответила она, как отрезала.

— По-моему, эта поливка — слишком тяжелая работа для женщины. Да и мужчину может измотать вконец.

— Вот как?

Ничего больше она сказать не пожелала. Тем и закончилась их беседа на этот раз. Молча направились они к теплицам, и, когда подходили к упаковочной, хозяин вышел им навстречу, чтобы объявить об окончании рабочего дня.

В тот вечер Отто чувствовал себя ужасно разбитым и нигде не находил покоя. Двенадцатичасовой рабочий день вытряхнул из него все силы, вымолотил, как сноп, но простодушный бедняга не мог удовлетвориться своим ложем. Сайнио и Теутори удивлялись его молчанию. А Отто смотрел в открытое окно и питал мечту зыбкими воспоминаниями дня. В воздухе веяло прохладой. Убегающий день стягивал за темную кромку леса последние остатки зари, а наступающий вечер крался по земле неслышно, как кошка.

Отто надел шляпу и вышел во двор. Вечер так хорош, что ничуть не хочется спать. Он потоптался с минуту перед работницкой избой, послушал вечерние голоса, а потом тихо побрел к ближнему лесу. У томатных посадок он остановился, огляделся вокруг, словно выбирая направление, и пошел дальше. Вскоре затем он свернул направо, на тропочку между грядками, которая вела к поливному бассейну. И почти непроизвольно, подойдя к бочагу, он скользнул взглядом по воде.

Большая лягушка прыгнула с бережка, пустив по воде крути, которые быстро разбегались и исчезали. Как раз на том месте, где скрылась последняя морщинка, Отто днем видел отражение, породившее в нем столь удивительные чувства. Воображение взяло на себя смелость немножко прояснить эту весьма смутную картину. И вскоре она словно ожила. Парня бросило в жар, и он прошептал с решимостью, почти с вызовом:

— Я женюсь на ней. Она ничего. И работница хорошая.

Две недели спустя, когда июль уступил место зрелому августу, парень решил осуществить свое намерение. Он еще утром закинул удочку, деликатно спросив у Элмы: