Читаем Вдох Прорвы онлайн бесплатно

Если вас когда-нибудь бросала женщина, — вы поймете меня. Но только если это случилось с вами, как и со мной, — впервые.

Прежде всего, это обидно… Не просто обидно, — обидно до чертиков, до какой-то безысходной тупости. Которая начинается с утра, когда просыпаешься, и тянется целый день и вечер, до того момента, когда начинаешь засыпать, терзая себя всякими идиотскими мыслями.

Потом, — хочется надавать кому-нибудь по морде, и, прежде всего, тому хахалю, из-за которого все случилось… Хотя у них там намерения самые серьезные, и уже, наверное, заготовлены белое платье и черный костюм, впереди тихие семейные радости на долгие годы, — а я шалопай, хотя и приятный, у меня в голове серьезности ни на грош, а только одно на уме, затащить девчонку в постель, — это все, конечная цель, дальше хоть об стену лбом бейся, мои намерения на этом завершаются… Все равно, сквозь какой-то белесый бред, который приходит вместо нормального здорового сна, все время видится, как я всаживаю кулак в его очкастое мурло, как оно деформируется от моего молодецкого удара, и становится чем-то напоминающим пережаренный блин.

Так я поначалу и дрался по ночам с этим полудурком на кулаках, и все время победа была на моей стороне, а значит и справедливость.

Были еще какие-то прощальные разговоры по телефону, после которых накатывала дикая тоска, и хотелось выть. Дурацкие разговоры, напоминающие разбор полетов у летчиков, когда все садятся в кружок и начинают вспоминать, кто что сделал.

А через какое-то время я заметил, что она честно вернула все мои мелочи, которые оставались у нее, но забыла отдать мамино кольцо, которое взяла как-то поносить, единственную фамильную драгоценность в нашем доме, и мою лучшую рубашку, в полоску, которую я попросил Ирину, незадолго до решающего разговора, постирать.

Я не стал звонить и выяснять отношения, хотя нужно было бы, конечно. Может быть, нужно было это сделать, — вернуть принадлежащее мне по праву, — но что-то мешало. Я сам толком не мог понять, — что. Но чувствовал отчего-то, что это важно, не позвонить ей и не потребовать обратно свои вещи, — словно бы подошел к некому барьеру. И то, что было за ним, — не понравилось мне… Мелочность какая-то, на фоне того остального, что происходило у меня в душе…

А еще через неделю, как-то проснувшись, я подумал: человек, это звучит гордо… Может быть оттого, что прошедшей ночью я впервые ни с кем не подрался. А значит, впервые оказался выше обыкновенного мордобоя.

Так что был повод немного возгордиться. Тем более, когда тебе двадцать восемь, на улице — лето, и никогда еще ни на ком свет клином не сходился…

Вот так я оказался на рыбалке.

На работе есть рыбачки, Пашка Фролов и Егор из второй бригады, они могли бы составить компанию, тем более, если судить по их трепу, им удалось переловить половину рыбы в Подмосковье, — но дело было как раз и не в рыбе.

Если я скажу правду, получится очень смешно…

Дело в одиночестве. Дело в том, чтобы побыть одному где-нибудь в лесу, на берегу небольшой речки, когда слышно сквозь шум листьев, как еле заметно она течет куда-то. Когда пахнет подсохшей с утра травой, где-то поблизости попискивает незаметный кузнечик и время от времени тебя касается дым от полупотухшего костра. Когда никого нет рядом, никто не выскажет тебе ни единого слова, и можно, прислонившись спиной к стволу какой-нибудь березки, смотреть безразлично на глупый поплавок, думая о чем-то, и не думая ни о чем одновременно.

Смешно потому, что одиночества хватает дома. С тех пор, как умерла мама, и я остался один, одиночества у меня хоть пруд пруди. Я этим своим одиночеством смогу торговать на рынке, если на него появится спрос.

Это дома я один, или на улице, когда дофига народу, и у всех встречных на лице одно, тоже, что и у меня, — забота о хлебе насущном. А там, — так мне казалось последние два года, — будет другое…

Это была моя несбывшаяся голубая армейская мечта, — исполнение которой я уже столько лет откладывал.

Я придумал ее восемь лет назад… Когда за день находишься строем, а потом целую ночь спишь в казарме, где, кроме тебя, еще дрыхнут человек сто, — поневоле потянет одного, на природу. Когда-нибудь, в том гражданском далеко, которое неминуемо наступит… Как и смерть мирового капитализма.

Я даже сочинял себе иногда, как это произойдет со мной.

Но, — не сложилось…

Все-таки, когда тебя бросает женщина, которую ты не любишь, то кроме оскорбленного самолюбия, — остается еще, что-то похожее на армейское, что ушло прочь, вместе со всей этой историей. Ощущение потери ненужной тебе какой-то дисциплины. Подневольности какой-то, и несвободы.

Которой уже нет.

Не знаю…

Но если бы Ирина не собралась замуж, я бы до этого полуручья-полуречки никогда бы не добрался… Нужно отдать ей должное.

Красть у меня нечего. И грабить меня бесполезно. Как любит говорить Пашка Фролов: лучшая защита от уголовного элемента — абсолютная бедность.

Но получилось — как всегда… Я часа три, наверное, или даже больше не мог заснуть, рассматривая невидимый в темноте потолок палатки. И ломая голову, на что из моего имущества можно позариться.

Паре моих удочек — сто лет. Палатке, рюкзаку и котелку — тоже. Еще у меня есть ложка, спальный мешок, перочинный ножик, довольно неплохой, сорок два рубля в кармане на обратную дорогу, и три пачки сигарет, — на сигаретах я никогда не экономлю, потому что у них есть дурное свойство, заканчиваться в самый неподходящий момент.

Конечно, еще запасные носки, стоптанные кроссовки, панамка, кое-какая жратва… Больше ничего нет, это уж точно.

Ничего из того, что можно загнать какому-нибудь барыге или надеть самому. Только вышвырнуть мое состояние в первую же помойку, — вот и все…

Это утешало.

Смущало другое, более глобальное. Полоса, в которую, я кажется, вляпался…

А так хорошо все начиналось, я даже успел вкусить часть неземного блаженства, о котором грезил. С электричкой все получилось нормально, и с лесом вдалеке, и с едва заметной тропинкой, которая привела меня в нужное место, и с удочками, которые я умело забросил, и с одиночеством, и со стрекозами, бесшумно летающими вдоль воды.

Мне даже не помешал местный вертолет, который весь день возникал в поле зрения, медленно передвигаясь над лесом. Его жужжания, при небольшом усилии воли, можно было не замечать.

Если бы не те мордовороты, блаженству моему не было бы предела. И я бы сейчас не воссоздавал силой воображения их крутые плечи, а представлял бы себе другое, — как проснусь от чириканья пернатых, и к завтраку сварганю небольшую уху, в своем прокопченном котелке. Похлебаю ее своей алюминиевой ложкой, прислонюсь спиной к березке, закурю, и посмотрю на дальнюю излучину речки, где она становится темней, прищуренными глазами отдохнувшего человека, которому выпало испытать счастье. Услышу перешептывание ветвей в вышине, почувствую полуденную прохладу близкой воды, вдохну запах прелой земли, замешенный на прошлогодних листьях, — и закурю еще одну сигарету. Потому что такое счастье выпадает нечасто, — и о нем нужно долго мечтать, прежде чем оно исполнится.

Если бы не те мордовороты…

Но что это я… Собственно, ничего же не произошло. Ни хорошего, ни плохого. В связи с ними.

Ближе к вечеру, посередине моего покоя, появились два парня, — они как-то незаметно возникли передо мной. На фоне заходящего светила. Я собрался было поздороваться, взглянул на них, и осекся…

Дело даже не в том, что оба они, посреди моего леса, моей первозданной глухомани, были в костюмах, — в аккуратных таких черненьких костюмчиках, в белых сорочках и при галстуках. Дело совсем не в этом, хотя и это, само собой, навело бы любого человека на размышления. А в их глазах, холодных и цепких, — в которых, и я, и комар, севший случайно на щеку, были ценности приблизительно одного порядка.

— Сиди, — спокойно как-то сказал один. Так спокойно, что ослушаться его уже не представлялось возможным.

Я попытался было:

— Туристы? — спросил я с наивным любопытством.

— Много говоришь, — ответили мне совсем уж спокойно, так что и дураку стало бы понятно, всякое спокойствие после такого может закончиться.

Другой поднялся на бугор, где у меня тлел костерок, и стояла палатка. Мне было видно, как он нагибается к рюкзаку… Что у меня можно взять?..

Это я вчера бросил гребаную Москву и отправился в свое путешествие. О котором давно мечтал.

Я бросил гребаную Москву, шел после электрички через лес, вдыхая полной грудью разные ароматы, слушая потрясающую тишину, полную мимолетных звуков и шорохов. И уже пребывал в блаженстве.

Мне было так хорошо одному.

И местечко я выбрал не просто так, не первое попавшееся, — я минут сорок брел по берегу, — чтобы никакой деревни напротив, и никакого рокота тракторов и машин.

Надо же было этим уродам испортить мое удовольствие.

Второй интеллигент вернулся быстро, видно, моя абсолютная бедность его не вдохновила.

— Как клев? — спросил тогда первый.

Оба они были похожи друг на друга, не только костюмами и глазами, но и чем-то еще, какой-то общей строевой подготовкой. В отличие от меня, я так понял, никого из них не тянуло в одиночестве на природу. А только дружным коллективом.

Второй закурил, судя по вони, какое-то ментоловое дерьмо, и тоже принялся разглядывать поплавок, про который я, с той секунды, когда они появились, забыл.

— Много поймал? — спросил первый.

— Да так… — ответил я.

С каким удовольствием я бы послал его, — но посылать было нельзя. Как же, хозяева жизни, растуды их мать. По лесу, вот, могут в костюмчиках разгуливать. И ничего — не пачкаются.

— Никто здесь за последние часы не проходил? — спросил второй.

— Нет, — ответил я.

— Надолго здесь? — спросил первый.

— Не знаю, — сказал я. — Как получится…

В этом «как получится» — заключались зачатки моей мести, — это я свободен встать и уйти, или сидеть дальше, — а им ходить каким-то там своим строем, браткам этим, или кто их там знает, кто они.

Они тихо исчезли, словно их не было, — ни следа от них, ни окурка, ни какой брошенной бумажки. Вещи мои оказались целы, хотя в них рылись, и в рюкзаке все лежало не так.

Остался стыд, — от прошедшего страха. И своей беспомощности.

Захотелось собраться, и тут же слинять на станцию, хватит, порыбачил в свое удовольствие, три карасика и штук восемь плотвичек, — но этот стыд заставил меня заночевать на моем бережку.

И то и дело вспоминать, как я, здоровый парень, отслуживший два года, в положенное время, в артиллерии, кое-что за эти два года повидавший, вкалывающий по ремонту домашних холодильников, живущий не в стеклянной банке, — в городе-герое Москве, где много с чем приходится сталкиваться чуть ли не каждый день, — как я, такой молодец, и чуть было не наложил в штаны…

Вот и лежал, не в силах заснуть, пока перед глазами брезент палатки не начал смутно так появляться, а за ним не зачирикали, как по команде, воробьи.

Вот тогда-то я и отрубился. Крепким богатырским сном. И гори оно все огнем.

Часы я забыл дома на кухне, так что этого прибора у меня не было. Я выглянул из духоты палатки и обнаружил, что солнце над самой головой, нехитрые мои пожитки никто не спер, и вообще, все не так уж плохо, в этом лучшем из миров. Но о рыбалке можно было забыть, — утренний клев я проспал.

Зато ласкающего душу одиночества было, — хоть отбавляй.

Так что ранняя уха превратилась в обеденную.

Я побродил вокруг, собрал целую кучу сушняка. Костер запылал почти невидимым в свете дня, пламенем.

Созревал сильно подмоченный апофеоз моего похода, — приготовление генеральской ухи из собственного улова. Я даже луковицу прихватил из дома, настолько был предусмотрителен.

Им нужно было, этим лопухам, тырить мою луковицу, — что бы я без нее стал делать. Луковица — мое главное богатство.

Я чистил пескариков, бросал в кипяток картошку, сыпал туда соль, — потом сидел на корточках перед котелком и ложкой выкидывал из медленно булькающей похлебки всякие шкварки.

Ухи получилось человек на трех, но и я был изрядно голоден. Так что если очередные гости нагрянули бы ко мне, им бы не досталось ничего.

Пузо раздулось, сытое довольство подступило ко мне мягкой ленью, — даже курить не хотелось.

Я разрешил себе еще немного понежиться в тени моей березки, наблюдая тихую жизнь речки, — но только немного, где-то с полчаса, — потому что завтра с утра нужно было двигать на работу, зарабатывать себе на пропитание.

Помыть котелок, собрать скарб оказалось делом быстрым. Еще солнце стояло высоко, а день не думал заканчиваться, а я уже закинул рюкзак за плечи, взял удочки, и окинул прощальным взглядом свой бугорок с прекрасной березкой на нем.

Аривидерчи, Рома.

Перед глазами стояла карта Московской области, которую я изучал перед путешествием. Километрах в двух-трех отсюда должно проходить шоссе. По нему можно с небольшим крюком, но комфортно дотопать до станции. Возвращаться по речке не хотелось. Потому что однажды пройденный путь не сулил ничего занимательного.

Вот я, притоптав окурок, и углубился в лес, держа направление по солнцу.

Интересно, я сам так решил, идти к шоссе через лес, или Судьба подтолкнула меня? Бывают же всякие парады планет, когда они раз в сто лет сходятся в одну линию. И в этот момент что-то происходит от этого. Или начинает болеть голова, или ломается телевизор. Но, впрочем, это уже не судьба и не случайность, а какой-то злобный рок. То есть, сплошные расходы, — на таблетки или на ремонт.

Короче, я прошел по лесу километра полтора или, может быть, даже побольше, и уже слышал вдалеке едва уловимый шум грузовиков, когда еще один едва уловимый звук послышался мне… Он был настолько странным, похожим одновременно на писк раненого суслика и на испуганное рычание рассерженной, но маленькой собачки, — что я замер на месте, сломав ногой сухую ветку, которая, переломившись, сухо выстрелила из-под ноги.

Писк прекратился, словно его не было.

Я остановился и послушал, — тишина.

Не должно быть, чтобы послышалось, — но, наверное, какой-нибудь зверек уже притаился, так что можно топать дальше, ничего зоологического уже не будет.

Я собрался идти дальше, и пошел бы, естественно, если бы откуда-то сзади, но совсем рядом, кто-то не сказал едва слышно:

— Стой.

«Стоять, сидеть», — к подобным командам я скоро начну привыкать…

Я оглянулся осторожно и увидел прямо перед собой кусты, под которыми в небольшой ямке находилось что-то наподобие человека.