Читаем Вблизи Софии онлайн бесплатно
Этот случай мне рассказал в Софии один болгарский журналист. Однажды он сопровождал в поездке по Болгарии корреспондента крупной западноевропейской радиокорпорации. Ездили они из города в город, из села в село, осматривали заводы, фабрики, гидростанции. И куда бы ни приезжали, буржуазный корреспондент назойливо задавал один и тот же вопрос:
— О! Я вижу, у вас тут великолепная организация дела, — начинал он. — Прекрасное оборудование. Сразу чувствуется, что все это досталось вам от настоящего крепкого хозяина. А кстати, кому это предприятие принадлежало раньше?..
— Раньше?
— Ну, при старом режиме…
Он всегда настойчиво, прямо-таки с маниакальным упорством добивался ответа на этот вопрос. И, надо сказать, разнообразием ответов его не очень-то баловали:
— Кому принадлежало, спрашиваете? Да никому.
— То есть как — никому?! Это же невозможно!
— Почему же невозможно? Да при старом режиме этого завода и в помине не было.
Страной розового масла, винограда и томатов, аграрным придатком капиталистических стран — сильных «мира сего», нищей страной с примитивными методами ведения хозяйства — вот чем была Болгария пятнадцать лет назад. Трудно себе даже представить, чтобы чуть ли не в середине XX века в Европе могло существовать государство, экономически настолько беспомощное, что даже булавки и огородные мотыги оно было вынуждено ввозить из-за границы.
Сейчас болгарским труженикам это время кажется мрачным, тягостным сном. Оно осталось там, позади, за перевалом народного восстания 9 сентября 1944 года.
Новой стала Болгария, иным — ее облик. С кручи на кручу седых Балкан, через пшеничные поля Добруджи, через зеленое море садов и виноградников Фракийской низменности широко зашагали мачты электропередач. Заводские трубы, ажурное сплетение нефтяных вышек, сверкающие в ночи огнями высокие корпуса цехов, мощные плотины водохранилищ так же характерны нынче для болгарского пейзажа, как плантации роз — для знаменитой Казанлыкской долины.
И сделали это не сказочные чародеи, не богатыри, а самые обыкновенные люди, подверженные и усталости, и грусти, и ревности, и терзаниям мятущейся души, — словом, простые люди, такие, как и герои романа Анны Каменовой «Вблизи Софии».
Рассказывая нам о том, что происходило «вблизи Софии», Анна Каменова ставит своей целью воссоздать образы новых людей, раскрыть их взаимоотношения, их внутренний мир, становление их мировоззрения и характеров под воздействием большого, важного для всей страны строительства. Следует упомянуть, что писательница долгое время пробыла на строительстве одного из гидротехнических сооружений, где внимательно, подмечая каждую черточку, каждую деталь, изучала жизнь своих будущих героев.
Секретарь Союза болгарских писателей, Анна Каменова принадлежит к старшему поколению литераторов Болгарии. Она автор нескольких романов, среди которых наиболее значительный — «Вблизи Софии».
Могучее дыхание жизни, кипение будней новой, народной Болгарии принесло в литературу совершенно иного героя, который теснит старого — обитателя буржуазной гостиной или чурающегося «политики» интеллигента. Теснит, если тот продолжает упорно цепляться за остатки безвозвратно ушедшего прошлого, или принимает в свои ряды, если он проявляет к этому желание и стремление, тянется к тому новому, небывалому, что властно входит в жизнь его страны, рождается в труде народа.
Конфликт между старым и новым занял главное место и в романе Анны Каменовой «Вблизи Софии». Он развивается прежде всего вокруг инженера Траяна Евтимова и его жены Доры.
Мы знакомимся с ними, когда они стоят у окна и смотрят, как внизу по улицам движется народная демонстрация.
Смотрят, прячась за полузадернутыми занавесками, опасаясь, как бы «кто-нибудь» не увидел и не подумал, что теперь они заодно с теми, кто идет там, по улице.
А кто же эти «кто-нибудь», чьей кривой усмешки опасаются Траян и в особенности Дора? Это ее мать, ее старая тетка Зорница, давнишняя знакомая Евтимовых салонная сплетница Перка, инженер Тошков, карьерист и деляга, — все те, кто злобится на народную власть за то, что она отняла у них привилегию считаться «сливками общества», отняла возможность жить в праздности, за счет простого народа. Оттого они и шипят, словно растревоженные змеи, злорадно смакуют малейшие промахи в деятельности новой власти, «пророчествуют» о провале начавшегося в стране большого строительства (Где уж «им» с суконным рылом да в калашный ряд? Без помощи Запада ничего не выйдет!) и упиваются слухами о якобы грядущей реставрации старых порядков. Надежду на это они черпают в начавшейся войне в Корее, в атомном шантаже, который развернулся на Западе.
Разве по пути с этими злобными мещанами Траяну Евтимову, человеку, который любит свою профессию инженера-гидростроителя, который всю жизнь стремился принести своими знаниями и трудом пользу родной стране?
Сколько у Траяна смелых, интересных замыслов! Да и только ли замыслов? Уже не один год хранится у него в столе объемистая папка — тщательно продуманный проект крупного гидроузла. На свой страх и риск составил Евтимов этот проект. Но в буржуазной Болгарии его отвергли. Писательница показывает нам, как дорогой большой душевной ломки, ошибок и утрат идет Траян к новой, народной власти, к тому, несмотря ни на что, счастливому для него дню, когда он наконец наяву видит свое детище, мечту своей жизни, видит, как плещется у его ног рождающееся море, как лижут волны могучую стену плотины.
Рождение моря — рождение нового человека. Эта тема находит свое воплощение в интересных образах бетонщика Дурхана, крановщицы Тани, токаря Ивана, такелажницы Божурки. Но, пожалуй, больше всего — в бригадире Момчиле.
Момчил не так-то прост. Вначале в нем говорит только одна крестьянская расчетливость: работать так работать, но лишь для того, чтобы получить побольше денег. К тому, что именно строится, какую это принесет пользу народу, он пока равнодушен. Но именно пока…
Вскоре он начинает видеть за результатами своего труда гораздо больше, чем материальный достаток. Он уже чувствует себя ответственным не за один свой участок, а за все, что происходит вокруг. Как иссушенная зноем почва впитывает влагу, так он жадно поглощает знания. И не только для того, чтобы самому потом их использовать, а чтобы и других научить.
И научит. Еще скольких научит! В этом остаешься полностью уверенным, прощаясь в конце книги с Момчилом, уверенно шагающим по родной земле.
Важную тему — становления нового, социалистического сознания — тоже интересно, реалистично и живо раскрывает Анна Каменова в своем романе.
Водохранилище сооружается не на пустынном месте. Вокруг множество сел. И одно из них лежит на самом дне будущего нового моря. Село должно быть затоплено. А легко ли крестьянам покинуть обжитое место, оставить дом, где сам родился, где растут их дети, а то и внуки? Понятно, что люди обеспокоены: действительно ли государство поможет им устроиться на новом месте или все это только красивые обещания. А уж обещаний они много наслышались в прежние годы, когда верховодили всем кметы-старосты да кулаки-мироеды: на словах золотых гор насулят, а на деле обдерут как липку да по миру пустят.
Горе, безысходное горе переживают крестьяне. Они даже пытаются вмешаться в ход строительства. То решают ни за что не идти туда работать, хотя там и платят хорошо и лишние руки вон как нужны, то пытаются подкупить инженеров, чтобы те не очень спешили, а там, дескать, все, может, и обойдется. Все это, конечно, происходит не случайно. Настроения крестьян подогревают тайные ревнители старого режима. Но что они могут противопоставить действительности? Она отметает их злобные наветы, показывает крестьянам, кто их подлинный друг, а кто враг. Народное государство не обмануло — оно в самом деле помогает устроиться на новом месте: выделяет участки, дает транспорт для переезда, оплачивает расходы, предоставляет кредит. И водохранилище-то, в сущности, тоже будет служить им: даст воду на поля и в сады, даст свет в дома, энергию — в хозяйство.
Это начинает понимать даже крестьянин Петрун, кем кулак Дражев раньше вертел по своему усмотрению. Даже Петрун соглашается со словами умудренного опытом, много повидавшего на своем веку старика Гьоне:
— Глупо становиться на пути этого потока новой жизни…
Таких людей, как Траян Евтимов, Момчил, дедушка Гьоне или бетонщик Дурхан, можно было встретить в годы, описываемые в романе, в любом уголке Болгарии. Они участвовали и в сооружении водохранилища имени Сталина в горах под Софией и в строительстве мощного Батакского гидроузла в Родопах и водохранилища имени Георгия Димитрова недалеко от Казанлыка — всюду.
В реалистическом отображении новой жизни, в живых, правдивых образах новых литературных героев — людей, перековывающих свое сознание в доселе невиданных, социалистических условиях труда, — главное достоинство романа Анны Каменовой «Вблизи Софии».
Улица шумела. Казалось, за окном бушует река. Вместе с отзвуками ритмичной поступи демонстрантов в комнату врывалась песня…
Траян Евтимов захлопнул окно и задернул штору. Жена его стояла у другого окна и с любопытством смотрела на улицу. Кружевная занавеска скрывала ее, но ей хорошо был виден перекресток. Там собирались их соседи, чтобы идти на митинг.
— Траян, ты видишь? Весь наш дом в сборе, — не оборачиваясь, взволнованно говорила Дора. — О, и парикмахерша здесь… Знаешь, такая высокая, белокурая. Смотри-ка, смеется! Слышал бы ты, как она вчера ругалась… Вон и жена нашего аптекаря. Ну, ей-то и положено тут быть — она ведь партийная… И соседи с верхнего этажа здесь: муж и жена с собакой. Раньше я ни разу не видела их вместе… А кто это там с плакатами?.. Посмотри, та, в красной кофточке… Кажется, дочь шофера.
Но муж не отвечал, и Дора обернулась. Траян стоял у письменного стола, заваленного чертежами, и рассеянно перебирал бумаги.
— Зачем ты задернул штору, Траян? — удивилась Дора. — На улице ясный день, а у нас стало темно, как в сумерки.
Траян продолжал рыться в бумагах. Развернул рулон ватмана, сложил в стопку несколько листков и, не поднимая головы, пробормотал:
— Если б я мог укрыться от этого шума! Не слышать его!
Траян досадливо махнул рукой. Он совсем не то хотел сказать и рассердился еще сильнее. Песня слышалась даже сквозь закрытые окна и двери. И ему вовсе не хотелось ее прогонять. Она несла молодость, радость и веселье.
— Отойди от окна, Дора. Ну что ты торчишь, как свечка? Демонстраций не видела, что ли? Не могу понять, зачем зря мучиться и попусту терять время. Дело нужно сейчас, дело, а не пустая болтовня!
— А почему бы мне не смотреть? Все вышли на улицу. Одни мы с тобой прячемся, как виноватые.
Ее слова еще больше рассердили Траяна. Он швырнул чертежи на стол, бумаги рассыпались. Лучше совсем все бросить. Зачем ему это теперь?
— Что ты хочешь? Чтобы и я шел на демонстрацию? Иди сама, если тебе это нравится. А меня уж оставь. Я не могу бросить работу ради того, чтобы бессмысленно шататься по улицам.
Дора знала, что давно уже мучает ее мужа. И все же не могла понять, почему именно сегодня он так раздражен.
— Будто так уж ты занят! Ведь целый год ничего не делаешь. Только и занимаешься тем, что вытаскиваешь свои чертежи, разглядываешь их, проведешь одну-две линии и опять убираешь.
Траян, не привыкший к возражениям жены, удивленно взглянул на нее:
— Дора, мы как будто перестали понимать друг друга.
— Нет, это ты никак не хочешь понять, что никто тебя просить не будет. У них достаточно своих людей, в тебе не нуждаются. А ты вбил себе в голову: построю водохранилище, непременно построю… Прекрасно, да только вот не зовут тебя. А ты не можешь выкинуть из головы это строительство. И в то же время держишься в стороне от всего и всех. Не захотел работать в строительной кооперации — там, видите ли, частники, бывшие фашисты. Ну и что ж из того? Гораздо больше бы имел, чем от своих несбыточных проектов и фантазий. Все удивляются, как ты можешь верить, что у нас возможна такая стройка. Как будто мы в Советском Союзе…
Траян попытался скрыть раздражение:
— Опять тебе чего-то наговорили твоя мать и тетя Зорница! А что они знают о Советском Союзе? Конечно, для советских масштабов мое водохранилище незначительно, но для нас оно огромно. Дора, неужели ты не понимаешь, как это прекрасно — изменять карту родины, претворять в жизнь свой план, строить там, где сам наметил! Столько лет я ждал этого дня! А сейчас, когда он так близок, ты сомневаешься. Ведь раньше ты мне верила.
Дора не смотрела на мужа. Она вспоминала свою молодость. Быстро проносилось перед ней время.
…Первый год после свадьбы. Каждое воскресенье с рюкзаками за спиной уходили они вдвоем вверх по реке. Карабкались по уступам, спускались в ущелье, над которым почти смыкались скалы. Траян говорил: «Здесь я построю бетонную плотину. Она преградит реку, и вот тут будет озеро — синее, огромное. Наше озеро, Дора. Мы сейчас идем по его дну… Тут будут плавать парусники и моторки. И мы с тобой в маленькой белой лодке… Подумай только, пройдут годы, и мы не узнаем карты своей страны. Вся она покроется голубыми пятнами — новыми озерами!..»
И сейчас его глаза, чистые, как озерная вода, светились тем, прежним огнем. Траян выглядел по-прежнему молодым. Только каштановые волосы слегка тронуло сединой. Но Дора не была уже прежней восторженной девушкой. Она то подпадала под влияние родителей, то ей казалось, что прав муж. Правда, в конце концов верх всегда брал Траян. Она и теперь ему верила, но уже без былого воодушевления. Для них настали нелегкие времена — Траян не работал, средства их быстро таяли.
Дора заговорила не сразу:
— Тогда я верила в мечту. Ведь для влюбленных заветная мечта — быль. Ты говорил, как поэт или как влюбленный — это одно и то же. А я в первый раз услышала тогда слово «водохранилище», и, признаться, оно было мне не совсем понятно. Но мне понравилась твоя мечта об озере и лодке.
— Ну а теперь?
— Траян, — проговорила она взволнованно, — столько лет прошло с тех пор! Разве ты не видишь, что такие стройки у нас невозможны?
— Были невозможны. Были!.. Теперь все изменилось.
— Теперь! — нервно оборвала его Дора. — Теперь сказки о водохранилищах — только пропаганда, обман, агитация.
Траян поднял упавший рулон ватмана. На нем были в красках изображены река и электростанция у озера. Вот она — «мечта об озере», его мечта.
