Читаем Вариации на тему онлайн бесплатно

Когда с экрана телевизора внезапно исчезло изображение, а звук поперхнулся и пропал — да еще в самый напряженный момент многосерийного фильма! — Рапайла почувствовал себя выброшенным на необитаемый остров. От бутербродов с жирной ветчиной, которые он с аппетитом уплетал по ходу детектива, в желудке вдруг возникли невыносимые колики. Настроение испортилось. Тупо уставившись в мертвый стеклянный глаз, Рапайла как никогда прежде остро ощутил потребность в живом человеческом общении. Он потянулся за толстой телефонной книгой, на последней странице которой от руки были записаны домашние телефоны его лучших друзей, и набрал первый номер.

— Алло, — ответили ему несколько удивленно.

— Это ты, Владас? — осведомился Рапайла.

— Я, я. А что случилось? — недоумевающие нотки в голосе зазвучали еще явственнее.

— На меня, видишь ли, напала… — он не успел произнести «хандра», ибо, предвкушая наслаждение от сугубо мужской беседы, приправленной острым словцом, прикуривал в этот момент сигарету.

— Кто, кто напал? — Приятель явно слушал его вполуха. — Знаешь что, звякни-ка мне минут через двадцать, тогда разберемся. Лады?

Рапайла глянул на часы: так и есть — до конца фильма осталось ровно двадцать минут. Ну не подлая ли душа! Обрывает разговор, даже не узнав, какая напасть обрушилась на его друга.

— Хулиганы на меня напали! — непроизвольно вырвалось у Рапайлы.

— Ах, так… — соображал что-то приятель. — Минут девятнадцать продержишься?

— Могу и больше! — буркнул Рапайла и бросил трубку. Черным жирным фломастером замазал он номер Владаса. Вычеркнул его из телефонной книжки и из своей жизни. Пробегая глазами оставшиеся имена, подумал: сколько еще плевел среди этого отборного зерна? Не сама ли судьба дарует ему случай отсеять их?

Набрал следующий номер. Отозвался старинный, испытанный, еще институтских лет дружок, с которым не раз во времена оны доводилось делиться черствой краюшкой хлеба.

— Слушаю!

— Стасис, это я… — начал было Рапайла.

— Короче! — подхлестнул его нетерпеливый бас.

— Спасай, Стасис, я горю! — и Рапайла очень естественно закашлялся, поперхнувшись дымом сигареты.

— Держись! Через четверть часа…

Рапайла молча положил трубку, и институтский друг вместе с черствой краюшкой остался по ту сторону сожженного моста в прошлое. Фломастер сделал свое черное дело. Рапайла набрал третий по порядку номер. Этому другу он в былое время отдал, можно сказать, последнюю рубаху.

— Миколас! — Рапайла решил сразу взять быка за рога. — Можешь уделить мне сейчас минутку-другую?

— Почему именно сейчас? — огорчился Миколас.

— Потому, — голосом умирающего произнес Рапайла, — потому, что я уже стою одной ногой в могиле.

— А ты… протяни десяток минут. Сможешь?

— Сколько?

— Десять минут…

Рапайла бросил трубку, отодвинул телефонный аппарат и поднялся с кресла. С чем он остался? С тремя траурными полосами в телефонной книге, двумя недоеденными бутербродами и глухой тоской одиночества… Вокруг стало тихо. Как в могиле… И вдруг в мертвую тишину ворвался грубый мужской голос:

— Пришло время свести счеты, старый бездельник!

Экран ожил! Счастливый, позабыв про мосты, краюшки, рубашки, плевелы и про все остальное, Рапайла принялся жадно глотать фильм, заедая его бутербродами… И тут, в самый решающий момент схватки героя с бандитами, у двери пронзительно зазвенел звонок. Кого там еще нелегкая принесла?!

Рапайла раздраженно распахнул дверь. На пороге выросли три вооруженных милиционера.

— Где хулиганы? — осведомился один из них.

Не успев ответить, Рапайла увидел, что вверх по лестнице бегут санитары с носилками. Мало того — у подъезда завыла сирена пожарной машины…

— Не можете ли вы, — жалобно пролепетал Рапайла, — не можете ли вы подождать еще пять минуточек?!

Еще издали замечаю приближающегося ко мне человека, у которого как-то заняла пусть небольшую, но все же некоторую сумму. Другой на моем месте юркнул бы в подворотню или метнулся на другую сторону улицы, пренебрегая опасностью угодить под машину. В крайнем случае сделал бы вид, что ничего вокруг не видит и не слышит, и как угорелый промчался мимо. Я же не только никуда не бегу, напротив, спешу, предвкушая удовольствие, навстречу бедняге, давшему мне взаймы. Чтобы получить в этой ситуации удовольствие, требуется очень немногое: надо лишь вообразить, что не ты ему, а он тебе должен пусть небольшую, но все же кое-какую сумму и что ее, черт побери, уже давно пора бы вернуть! Поэтому я, растопырив руки, ловко преграждаю своему заимодавцу дорогу, будто ловлю убегающего зайца, и восклицаю:

— Наконец-то ты мне попался!

Он удивляется и светлеет: пусть сумма и невелика, но, как говорится, на дороге не валяется.

— Догадываешься, зачем я тебя поймала? — заговорщицки подмигивая, весело осведомляюсь я.

— Нет, — кокетничает он, как старая дева, однако рука уже нащупывает кошелек, чтобы сунуть туда возвращенный должок. — Понятия не имею, зачем это мог я тебе понадобиться.

— И все же, — настаиваю я, — попробуй угадать, что ударило мне в голову в этот наш век всеобщего склероза!

— Откуда мне знать? — во весь рот улыбается он и чуть ли не вслух думает: «Зря я грыз себя, что одолжил этой особе пять рублей. Оказывается, она не только порядочный человек, но и с проблесками юмора. И к тому же остановила сама! Эх, промахнулся, можно было все полсотни дать, как она просила…»

— Вспомнила, что ты канарейку завел, а я еще и не поздравила тебя с этим приобретением!

Его рука застывает возле кармана, улыбка сбегает с губ, лицо принимает скорбное выражение.

— Как? Неужели канарейка успела сдохнуть? — Я тоже натягиваю маску скорби.

— Канарейка не сдохла. И не собирается. И вообще никто не сдох. И не собирается, — холодно чеканит он каждое слово, глядя куда-то в сторону.

— Так что ж ты нос повесил, если у тебя все здоровы и даже не собираются помирать? — удивляюсь я, останавливаясь возле киоска и вытаскивая из сумки кошелек.

Он вздрагивает от неожиданности и встает по стойке смирно, как солдат перед генералом.

«Нет, все-таки она порядочный и весьма остроумный человек. — Я почти слышу, что он думает. — Чего доброго, ее следует познакомить с моей канарейкой. Ей-богу, жаль, что не дал полсотни. Положил бы теперь в карман этакую сумму!»

— Вот растяпа, чуть-чуть не забыла! — открываю я кошелек.

— Что забыла-то? — снова улыбается он, пусть уже не так радостно, как вначале, но улыбается.

— «Вечерку» чуть не забыла купить!

С гаснущей надеждой смотрит он, как я вытаскиваю двугривенный, аккуратно укладываю в кошелек сдачу. А когда замок сумочки громко щелкает, он отшатывается, словно его молотком огрели. Подумать только — одалживаешь сущие гроши, какую-то жалкую пятерку (полсотни, жмот, небось пожалел!), а удовольствие получаешь на все пятьдесят!

— Что ж это я! — вскрикиваю, снова доставая из сумочки кошелек. — Ну и склероз! А ты и не подскажешь!

— Чего — не подскажешь? — спрашивает он слабеющим голосом, однако мой намек столь многообещающ, что несчастный находит в себе пару домкратов, чтобы как-то приподнять уголки губ.

— Что же тебе-то газету не купила? Может, у тебя мелочи нет.

Качнувшись, он прислоняется к стенке киоска. Совсем убитым выглядит. Доконала… Неужто стоит так убиваться из-за пяти рублей, канарейки, «Вечерки» и человека с проблесками остроумия? Вот бедняга! Не утешает его и то обстоятельство, что он выгадал на этом дельце целых сорок пять рубликов — ведь всего пятерку дал взаймы, скупердяй!

— Что с тобой? — озабоченно осведомляюсь я. — Господи, болтаю о какой-то чепухе, а на тебе лица нет! Что случилось? Потерял что-то дорогое? Что-то непоправимое произошло?

Он не возражает. И в самом деле чувствует, что на веки вечные лишился пусть небольшой, но все же кое-какой суммы. Ведь и не подозревал, несчастный, что примет из-за нескольких рублей столько мук, другой-то и из-за сотни, глядишь, не так страдал бы. Конечно, мог бы собраться с духом и выложить мне прямо в глаза: так, мол, и так, если ты кое-что все-таки вспомнила в этот наш век всеобщего склероза да к тому же сама меня поймала, так уж будь любезна, возврати должок, который, черт побери, самое время вернуть! Но разве может интеллигентный человек разрешить себе такое невежество? Да еще после того, как сочувственно осведомились о его тяжких потерях и непоправимых бедах?..

— Кстати, — словно между прочим, бросаю я, — дико не люблю одалживаться, но…

Он не сразу соображает, что к чему, хотя мои слова не оставляют никаких сомнений.

— …но одолжи-ка мне карандаш. Хочу записать твой телефон: очень уж ты скверно выглядишь. Говори прямо: случилось что-то печальное?

Одеревеневшей рукой протягивает он карандаш. Попроси я сейчас, он весь свой бумажник с деньгами за милую душу отдал бы, и ключ от квартиры, и часы, даже свидетельство о страховании жизни… Уж на что я тертый калач, а не могу надивиться: какие же они рохли, эти люди, дающие взаймы! Чуть что — и сразу опадают, как тесто на сквозняке…

— А не заскочить ли нам в кафе? — предлагаю, глядя на его траурную физиономию.

— Что? В кафе? — Лицо его еще пуще темнеет, щеки вваливаются: не человек — живой труп, краше в гроб кладут… Дело ясное: тут не только своих денег не получишь, а, чего доброго, и за кофе платить придется!

— Посидим, выпьем, закусим, — говорю, — расскажешь о своих бедах — глядишь, найдем способ помочь горю.

— Нет-нет, никаких выпивок, никакой помощи… Иди сама!

Как вспугнутый заяц, отпрянул он в сторону и бросился прочь, чуть не попадая под колеса. Теперь не догонишь! Да и зачем? Вот если бы он был мне должен пусть небольшую, но все же кое-какую сумму, тогда бы уж я прижучила его как миленького, за оба уха ухватила бы… А так… пусть себе бежит. В удовольствиях тоже надо знать меру!

У кого бы ни гостевал — ни капельки! Видеть эту гадость не могу. Поэтому за столом я словно соринка у всех в глазу, словно горох при дороге — каждый ущипнуть норовит. Было время — косо на меня смотрели, за стол рядом вроде в наказание садились и облегченно вздыхали, когда я соображал, что следует уйти пораньше. В конце концов совсем приглашать перестали. Что было, то было.

А теперь? Теперь, братцы, когда таких, как я, трезвенников считанные единицы остались, мы на вес золота. Званые вечера без нас проваливаются, свадьбы разлаживаются, именины в поминки превращаются!

Возьмем, к примеру, вчерашний день. Приплелся я на юбилей. Опоздал, грешным делом. Сажусь. Скорее даже не сажусь, а этак вьюном втираюсь между двумя представительными дамами. Стол широкий, длинный, что твоя взлетная полоса. Гостей видимо-невидимо. Все хозяину нужны, все полезны: профессора, кассиры, столяры… Но нету за столом единства. Полный разнобой — скучные, по сторонам озираются, зевки ладонями прикрывают. И чарка не помогает. Хозяин из кожи вон лезет, пытается общий разговор завязать, и так и этак приступает — нет контакта, хоть плачь!

И тут он громко обращается ко мне:

— Почему это вы не пьете?

Я вздрагиваю, что-то себе под нос бормочу. И тут начинается!

— В самом деле! Рюмка даже не тронута! — всплескивает руками одна из моих тучных соседок.

— Если вы так, то и я не стану пить! — грозит другая.

— Этого еще не хватало! — в отчаянии восклицает хозяйка.

Стол ожил, пришел в движение.

— Вы непременно должны выпить!

— От одной еще никто не умирал!

— Надо уважать хозяев!

— Терпеть не могу этих ханжей, — ворчит красноносый тип. — Не пью, не пью, а сам-то втихаря из горлышка хлещет!

Гости подмигивают друг другу, перекидываются понимающими улыбочками, чувствую, сколачивают против меня единый фронт.

А соседка справа жмет мне коленку и шепчет:

— Ах, какой вы эгоист… Ну, выпейте! Ну, ради меня!

Другая командует генеральским басом:

— Вперед — марш! — и в один глоток опоражнивает бокал.

А я креплюсь, только бородой мотаю.

— Что же это такое? — орет через стол хозяин.

— Влить силком! — требует красноносый.

— Может, цирроз у него? — робко жалеет кто-то.

— Какой еще цирроз! — взрываюсь я. — Не пью, и все!

Тут все застолье просто в бешенство приходит от моей наглости. Лица краснеют, глаза искры мечут, сотрапезники вместе со стульями надвигаются на меня, как страшилища из фильма ужасов. Вот-вот схватят, в порошок сотрут.

— Ну, ну! — отбиваюсь я. — Ладно уж! Только первую и последнюю!

— Ура! — гремит стол.

Поднимаю рюмку и медленно ставлю обратно — уже пустую.

— Он же за воротник вылил! — визжат обе толстухи, зажав меня своими телесами, — пальцем не шевельнешь.

Ох, пришел мой последний час! Гул, звон, жужжание, как в осином гнезде. Обступили со всех сторон, тянутся с рюмками, фужерами, бутылками, умоляют, требуют, кулаками грозят, щиплют. А одна врачиха даже на колени упала, ноги мне обнимает…

— Я тоже не пью, тоже! — не может скрыть зависти какой-то самозванец. — Вот! Вот! — И выплескивает из бутылки прямо на телевизор.

Лей сколько влезет! Кому ты нужен! Стол уже поет про чижика-пыжика, который на Фонтанке водку пил. Поет и коварно на меня поглядывает. Раз — кто-то обхватил меня сзади и уже раздирает челюсти, как лошади, и опрокидывает рюмку прямо в пищевод. Ах, гады! Вскакиваю, как ужаленный, кашляю, слезами обливаюсь, задыхаюсь… Все вопят, женщины ароматными платочками подбородок мне утирают, красноносый выдает анекдотец про пьяницу, отдавшего концы от глотка лимонада… Шум, смех…

— Братцы! — спохватывается кто-то. — Полвторого уже!

— Вот ведь как незаметно время пролетело! — удивляется другой.

— А потому что интересно было!

Хозяин улыбается. Доволен.

Когда я ухожу, он подскакивает, обнимает.

— Спасибо тебе, Йонас! Выручил! — И сует мне в карман бутылку «Паланги». — Если б не ты — заплесневели бы! На субботу Жигасы просят. Свадьба у них.

— Так я уже Каркласам обещал. Новоселье.

— Йонас! Спятил, что ли! Не губи молодых! Где ж им другого непьющего взять? Да и отец невесты тебе… — И он шепчет мне на ухо что-то о путевках.

Уступаю. Да и как не уступить: силой притащат. На таких, как я, нынче большой спрос: непьющего добыть труднее, чем угря. Заживо без нас сгнили бы: никакого разговора, никакого контакта не завяжешь. А без контакта — пшик, а не застолье!

Когда просыпаюсь я праздничным утром в своей малогабаритной квартире, меня охватывает странное беспокойство. Хочется, черт побери, хоть раз вкусить чего-то по-настоящему праздничного! Хоть раз вырваться на простор, ударить по струнам! Особенно лихорадочно начинают скакать мысли, когда я вдруг вспоминаю, что в любую минуту ко мне может нагрянуть многочисленное семейство Абленасов, которому не нужны ни струны, ни просторы — только маринованные грибы и жареный гусь.

Поэтому я быстренько одеваюсь и мчусь к Кишкисам.