Читаем Валютный извозчик онлайн бесплатно

Началось всё в смутное горбачевское время с просьбы перевезти небольшую коробку…

В темной, пропахшей старыми бумагами комнате меня ждала обложенная ведомостями дама.

— Моя фамилия Лонов.

— Вы в Конго и Швейцарию?

— Да, сначала в Конго, потом в Швейцарию.

Ей заблаговременно позвонили и у нее на столе уже лежал документ, удостоверяющий, что «советник Министерства иностранных дел Лонов Евгений Николаевич командируется Министерством в Конго и Швейцарию сроком на десять дней».

— Теперь вам надо подписать удостоверение у главного бухгалтера. Вы знаете, где его кабинет?

Да, я знаю.

Процедура получения командировочных документов не менялась, наверное, со времен царского МИДа; я передвигался по кабинетам почти автоматически. Сначала — узкий и тесный, как купе железнодорожного вагона, кабинет главного бухгалтера, высокого худого блондина. Тот, поздоровавшись кивком, не выразил удивления по поводу столь странной географии командировки. Видавший и не такое, он догадывался, какой я советник МИДа.

— Счастливого пути.

Около холеного милиционера я позвонил по внутреннему и через две минуты услышал сверху уверенный женский голос: «Товарищ Лонов, пройдите в кассу Аэрофлота». Минуя очередь по меньшей мере из двадцати человек, я прошествовал в кассу, и через десять минут у меня в руках был билет Москва — Браззавиль — Женева — Москва. Я уже собирался выходить из закутка, где размещалась касса, как в дверь просунулась дама из общей комнаты:

— Вас разыскивает какой-то Колосов. Просит, чтобы вы подождали его у входа в здание.

Экстренная встреча с непосредственным начальником за день до отлета ничего хорошего не предвещала.

Через пару минут я уже прогуливался мимо здания Генштаба. Оттуда выскакивало такое количество не обращающих ни на кого внимания генералов и с таким количеством звездочек на погонах, что проходивший мимо явно иногородний солдат, за всю свою воинскую жизнь выше полковника никого не видавший, долго и ошалело маршировал с открытым ртом и прилипшей к виску рукой.

Черная «Волга» с мигалкой и дополнительными фарами остановилась около дома с мемориальной доской, сообщавшей, что когда-то здесь собирались декабристы. Ни меня, ни сидевшего на заднем сиденье Пискунова, помощника моего непосредственного начальника, декабристы не интересовали.

— Ты — как колобок, Колосов тебя по всей Москве ищет.

— Что случилось? Рязанская губерния отделяется от России?

— Шутить будешь у него в кабинете. Из ЦК звонят. Ты, конечно, к ним не удосужился…

— Да вроде бы…

Обязательное в былые годы правило перед загранкомандировкой беседовать в Международном отделе ЦК было отменено к общей радости с приходом Горбачева.

— Надо зайти. Кузякин тебя ждет. У них там для тебя поручение.

— Какое?

— Не знаю. Но сразу после него — к начальству.

Хоть и времена теперь другие, но в ЦК партии без партбилета не пустят. Придется ехать домой, а если ночью улетаешь на край света, то час в пробках воспринимаешь как личное оскорбление.

Войдя в вестибюль Международного отдела, я протянул партбилет упитанному охраннику с капитанскими погонами. Тот партбилет взял, посмотрел, уплачены ли взносы, потом передал другому охраннику, такому же упитанному, но с погонами майорскими. У обоих были открытые и волевые лица людей, готовых прямо сейчас здесь же отдать жизнь за родину.

— Вы к товарищу Кузякину? — спросил первый охранник.

— К нему.

Второй охранник тщательно сличил фотографию на партбилете с моей физиономией, вернул документ первому, тот тоже тщательно сличил фотографию с физиономией — у нас в отделе эта процедура называлась «проверка морды лица на идентичность с фотографией» — потом вложил в партбилет розовый разовый пропуск и протянул мне:

— Проходите, Евгений Николаевич.

За те полгода, что я не был в Международном отделе, внешне там ничего не изменилось: те же старинные лифты с массивными деревянными дверями, которые по старинке надо открывать самому, и металлическими решетками, отполированными до корабельного блеска, те же блекло-кирпичные с цветочками ковровые дорожки в бесконечных петлявых коридорах, те же молодые люди с прическами, будто слепленными у провинциального скульптора, те же неопределенного возраста, на одно лицо секретарши.

Дверь кабинета Кузякина оказалась открытой настежь: внутри двое рабочих в синих комбинезонах красили потолок. Пришлось идти в секретариат.

— У Кузякина ремонт, — виновато развела руками дама в очках, одетая не то под Крупскую, не то под Фанни Каплан. — Он временно в кабинете заведующего. Найдете?

— Найду.

Кузякина знал я целую вечность. Познакомились давно, в Алжире, когда только начинали: я — в посольстве по своему ведомству, Кузякин — в Союзе обществ дружбы. И всегда отношения были, как принято говорить, на уровне «надо бы выпить». Что и делали.

Увидав меня, Кузякин радостно вскочил из-за стола.

В последний год он отпустил густую дремучую бороду под Мамина-Сибиряка — дерзость, некогда немыслимая для функционера ЦК — и теперь на фоне коллег выглядел как бы в форме другого полка. Впрочем и раньше он любил побравировать чем-нибудь, не вписывающимся в порядки Международного отдела, хотя всегда оставался самым типичным аппаратчиком, но из категории веселых, «своих в доску»: неизменно в отличном настроении, готовый сообщить самую последнюю новость, не делающий пакостей, если начальство не очень заставляет, обязательно помогающий, если это для него не слишком обременительно, и при всех обстоятельствах советующий: «Главное, старик, не бери в голову».

Сегодня Кузякин был настроен на философский лад:

— Не могу понять, почему ты пошел в пинкертоны!

— Когда в большом кабинете настойчиво говорят хорошие слова, отказаться можно только с переходом в эндшпиль при потере качества. А вообще-то, раз уж приходится жить в аду, то лучше быть чертом с хвостом, чем грешником на сковороде.

— Это ты прав. В историческом смысле. Только теперь за наши с тобой ведомства не очень-то держатся.

— Не очень. Но уходят пока единицы.

Кузякин не стал возражать:

— Верно. Хотя… Читал, у кошек есть особое чутье? Чувствуют приближение землетрясения и прячутся.

— Чепуха! — У меня в отделе про бегущих от землетрясения кошек устали говорить еще в прошлом году.

— Просто их кто-то вовремя информирует, этих кошек.

— Верно, — снова согласился Кузякин. — Дело не в чутье. Чутье хорошо, когда нужно сориентироваться в текучке. Ты играл в школе в морской бой? Так вот. Сейчас задача — так спрятать линкоры в пять клеточек, чтобы никто их не накрыл. Понял? А есть линкоры, которые норовят уплыть, пользуются мутной водичкой. Их надо, старик, направить по хорошему адресу.

— У нас свои линкоры, у вас свои.

— Это верно.

— Я как-то далек от этих линкоров. Большие деньги не мой профиль.

— Не скажи. Сегодня так, завтра по-иному. Времена, сам знаешь, какие!

Утверждая, что большие деньги — не мой профиль, я лукавил. С крупными суммами мне приходилось иметь дело часто. И Кузякин это прекрасно знал.

— У меня к тебе просьба. Не задание, а просьба. По старой дружбе. Хотя, конечно, согласованная… В Браззавиле надо взять одну штучку и отвезти в Женеву. Понимаешь, когда я услышал, что ты летишь по этому маршруту, сразу к начальству. Такое совпадение… Ты полетишь с дипкурьерским листом?

— Да.

— Вот видишь. Отвезешь одну мелочь. Коробочку. Тебе ее передаст в нашем посольстве в Браззе секретарь парткома. А в Женеве надо найти банк «Люмме и Корпкс». Знаешь такой?

Такого банка я не знал.

— Найдешь. Понимаешь, посылать еще кого-то, когда ты летишь по такому маршруту с диппаспортом и дипкурьерским листом! У тебя в банковских кругах есть люди? Только не темни. Сейчас уже никто не темнит.

Я предпочел уклончивый ответ:

— Нет. Но могут быть.

— Вот это уже разговор. Надо положить коробочку на номерной счет… Да не волнуйся, с твоим начальством согласовано.

— Что за банк?

— Обыкновенный. Запомни адресок: 64, улица дю Рон. Если спросят документ, предъявишь диппаспорт. Но документ не спросят. Откроешь счет, номерной. Попросишь бокс, положишь коробку в бокс — и всё. Считай, задание партии выполнено. Была бы страна родная и нету других забот.

— Кто мне в Браззе даст эту коробку?

— Пичугин. Андрей Иванович Пичугин. Секретарь парткома. Знаешь такого?

— Нет.

— Хороший парень. Твердый. Илья Муромец.

Спрашивать, что в коробке, было бесполезно, все равно не скажет или соврет. Но все-таки?

— Это задание что-то вроде отвода линкоров?

— Знаешь, чем партия отличается от твоей конторы? У вас дали задание, ты выполнил и никогда не узнаешь, что это было. А у нас: дали задание, выполнил, и потом полная о нем информация.

Он посмотрел на часы:

— Ах, жалко, поздно узнал, что ты туда летишь. Вернешься, позвони. Поговорим по кадровому вопросу. А про кошек ты верно…

Через полчаса я входил в кабинет своего непосредственного.

— Ну что, убедил тебя Кузякин перевезти его коробку? Я вообще был против, но раз ты согласился…

Я хорошо знал этот прием Колосова — в отделе его называли «облечь приказ начальства в личное желание подчиненного» — знал и каждый раз попадался.

Где-то совсем рядом с окном протарахтел вертолет.

— Черт знает что! — взорвался Колосов. — Разлетались! И низко.

— Если низко, то к плохой погоде, — спокойно прокомментировал я.

Колосову сегодня было не до шуток:

— А сейчас хорошей не жди. Ты знаешь что… коробку эту надо перевезти. В конце концов, тебе ее не на себе таскать. Да и она легкая.

Я уже смирился с необходимостью перевезти коробку. Но побрюзжать стоило:

— А меня и так уже в отделе зовут «валютным извозчиком». Скоро подарки к Новому году развозить начну.

— Не ворчи.

— Что там в этой коробке? Секрет?

— А ты как думал?!

— И все-таки?

— Сам сообрази. Что везут из Конго в Женеву?

Загадка для непосвященных.

— Алмазы. Нешлифованные. Из Катанги.

— Видишь, догадался.

— А ты точно знаешь, что алмазы? Может, там какие-нибудь урановые штучки? С них станется.

— А тебе-то что?! От жены сбежал, живешь один, тебе надо плоть усмирять… Да нет, откуда у них уранье! Алмазы. Вот только… Какой банк он тебе назвал?

— «Люмме и Корпкс».

— Знаешь такой?

— Знаю, где находится, и больше ничего.

— Дело в том, что этот банк, если мне память не изменяет, у нас засветился. И прочно.

— Давно? На чем?

— Давно. Но когда и на чем, точно не помню. Тебе надо перед отъездом повидать Вербина. Он когда-то занимался этим банком.

Тратить драгоценные минуты последнего дня на пустопорожние беседы я не собирался. Надо было отбиваться:

— Времени у меня в обрез. Да и Вербин, почитай, уже три года как на пенсии.

— Кое-что он должен помнить. Дополнительная информация тебе не повредит.

— Знания умножают скорбь.

— Подследственных, — продолжил Колосов. — Знания умножают скорбь подследственных. А для нас с тобой любые знания — вещь полезная. Хочешь коньяку?

— Я за рулем.

— Машину в Шереметьево заказал?

— Заказал.

— А Вербина ты все-таки навести.

— Да как я его найду?!

— На то оно и начальство, чтобы печься о подчиненных. Я о тебе позаботился. Вербин тебя ждет в Сандунах. Сегодня, после шести. — И, не дав опомниться, продолжил: — Ты поговори с ним. Может, он что вспомнит. Заодно попаришься. — Он расплылся в улыбке. — Везет же!

— Будут дополнительные инструкции?

— Пока нет. Будь внимательнее. Работай спокойно, не надрываясь и не высовываясь.

— Ну, эта техника у меня хорошо отработана.

Колосов скривился в улыбке:

— Не только у тебя.

Теперь раздражало все: и светофоры, и нерасторопные водители, и медленно переходившие дорогу пешеходы, особенно с собаками. Хорошо, хоть динозавры вымерли.

Я повернул с Неглинки в переулок и на горке втиснулся между двумя «Жигулями». Посмотрел на часы: половина восьмого. А самолет в час ночи. Далась мне эта баня!

Спустившись в узкий дворик и пройдя через арочные ворота, я оказался перед высокими дверями с лепными амурами и табличкой «Высший дамский разряд». Открыл дверь и, к вящему изумлению двух раскрасневшихся молодок, проник в вестибюль дамского разряда. Шел я так уверенно и по-хозяйски, что обе девицы оглянулись, а одна оценивающе протянула: «Не слабо!»

Повернув в маленький коридорчик, я остановился перед известной только посвященным узкой, как будто служебной дверкой, толкнул ее и попал в другой мир — мир персональных кабинетов.

В светлом предбаннике, отделанном под карельскую березу, никого не было. На креслах вдоль стены валялось нижнее белье, на плечиках в углу висели цивильные костюмы и генеральский китель. Длинный, в размер пингпонговского, стол ломился от снеди: разломанная на части вяленая рыбина, бутылки коньяка и «Смирновской», две упаковки пива — одна наполовину пустая, разбросанные на газете пирожки, малосольные огурцы на пергаментной бумаге. Я открыл банку пива, с удовольствием выпил, закусил пирожком, потом разделся и на цыпочках пошаркал в душевую.

Но ни там, ни возле овального бассейна никого не было. Я, фыркая, залез под душ, потом заскользил в парную. Весь народ восседал на полках, семь человек. Среди них Вербин.

— На западном фронте по-прежнему без перемен?

— приветствовал меня генерал, плотный шестидесятилетний крепыш без единого седого волоска. — Все сдаем. Скоро уже и сдавать нечего будет. Министру нашему не говорят, что он министр обороны, боятся, по старости лет от страха конфуз с ним получится.

Общество захохотало, а потом потянулось к выходу. Я положил руку на плечо Вербина:

— Задержись, Пал Саныч.

Вербин спустился с верхней полки и начал медленно снимать прилепившиеся к волосатой руке березовые листья.

— Хочу с тобой посоветоваться.

— Знаю. Мне Колосов звонил. Что тебя интересует?

— Мы тут решили один банк подключить к нашим операциям. Ты, говорят, имел с ним дело. Не просветишь? «Люмме и Корпкс».

Вербин помолчал, потом проворчал: «Надо подумать», взял с верхней полки веник и, не спеша, направился к выходу:

— Дай сначала в бассейн мокнусь, мозги совсем расплавились.

Старика я знал. Спросишь: «Сколько будет дважды два?», ответит: «Надо подумать». Старая школа!

— Тороплюсь, Пал Саныч. Завтра лететь.

— Ладно. Полезли вверх. — Вербин взгромоздился на среднюю полку. — Здесь не подслушаешь. Такая влажность и жарища, ни один микрофон не выдержит… Колосов просил, чтобы я тебя проинформировал в отношении этого банка. Так вот. Дел мы с ним не имели. Хотели было. Но нам отсоветовали.

— Кто?

— Младший Кастро.

Ничего себе!

— Ты не торопись. — Вербин замолчал и начал ожесточенно хлестать себя веником по спине. — Для твоего сведения, Евгений. Только для твоего. Хотя… — он махнул рукой. — Скоро уж и не поймешь, что можно, что нельзя. — Пал Саныч снова помолчал. — Кастро сказал, что из банка идет утечка.

— Как использовали банк?

— Хотели использовать. Для отмывания наркоты.