Читаем Валет онлайн бесплатно

«Не-е-ет! Его не продается — шибко хороший собака, мне нужен. Хандагай идет, чипкан идет, белка лает, птичка лает, маленький олешка не трогает». Речь шла о лайке, которую мне страстно хотелось купить. Накануне, когда мы на моторке подошли к Полигусу (поселок на Подкаменной Тунгуске), я ощутил «укол в сердце» — среди встретившего нас пестрого сборища остроухо-вислоухих псов мне бросился в глаза кобель, точно воплотивший в себе мои мечты об идеале промысловой лайки. Крупный, настолько мощный, что это даже мешало заметить его недюжиный рост, с прекрасной головой и высоко поставленными ушами (что у восточносибирских лаек встречается нечасто), он резко выделялся среди всей этой лаявшей своры. Окрас у него был черно-белый, темные раскосые глаза смотрели умно, и держался он с достоинством.

Лайки промысловых районов редко бывают злыми к человеку. Караульная служба — не их амплуа, так как все силы и помыслы этих собак отдаются охоте, а без человека последняя невозможна. Тем не менее многие из толпившихся на берегу псов на нас брехали, некоторые предлагали дружбу, видимо, в надежде на подачку, этот же постоял, посмотрел и отправился по каким-то своим делам.

Я выяснил, что принадлежит он пастуху-эвенку по имени Серкал, приехавшему в Полигус за продуктами, нашел его и теперь безуспешно пробовал купить у него так приглянувшегося мне Валета. Тогда хорошая лайка в Эвенкии стоила 400–500 рублей. Я уже предлагал (далеко превысив доступный для меня предел) 800, но дело так и не сладилось. На следующее утро я решил повторить попытку, однако ни знакомого чума, ни Серкала, ни Валета уже не нашел — они отправились к своим олешкам.

Дня через два во двор, где я сидел, все еще переживая свою неудачу, зашел знакомый эвенк и стал горько жаловаться на отсутствие в магазине спиртного: «Спирта нету, диколон нету, бутылка — золотой голова (шампанское) тоже нету! Как жить будем? Сопсем худо!»

Я был зол, расстроен и без какой-либо задней мысли сказал, что вот, если бы удалось мне купить Валета, то можно было бы и выпить. Ответ последовал незамедлительно:

— У меня пять собак, шибко охотники хорошие. Спирт есть? Любую бери!

— Мне твоих не надо — я у Серкала купить хотел.

Разговор у нас продолжался долго, был нудным и, на мой взгляд, совершенно пустым. Собеседник же мой почерпнул из него три истины, а именно: у меня есть бутылка спирта, никакими подходами и посулами выманить ее у меня не удается, и если мне продадут серкалова Валета, то указанная бутылка станет доступной. Осознав это, он почему-то не пошел со двора в ворота, а перелез через забор и быстрым шагом удалился в сторону тайги. Я о нем очень быстро забыл, так как дел у нас было много, предстоял четырехмесячный выход на промысел, ну а с собакой раз не удалось, значит, не удалось. Да и проблема эта была не такой уж острой, ведь лайка у меня имелась. Правда, хорошо работая по белке, она перед соболем пасовала и догнать его обычно не могла. Вобщем, с неудачей я примирился.

Я тогда просто не знал магической в этих местах силы спирта. Вечером следующего дня мои занятия очередной бюрократической писаниной были прерваны — кто-то во дворе заорал: «Начальник! Собака тебе привели!» Я выглянул в окно и увидел перед домом сидящих на оленях Серкала и моего давешнего знакомца, а рядом — привязанного на веревку Валета. Серкал сразу приступил к делу:

— Ты почто не говорил, что спирт есть? Не ладно! Туда, сюда ходи, тайга меряй. Плохо! Спирт есть?

— А ты Валета мне продашь?

— Деньги не нада! Спирт давай, Валет бери.

Итак, мне предлагали то самое, за что, как я знал, по закону полагалось чуть ли не два года тюрьмы — спаивание представителей малых народностей в корыстных целях. Ну уж нет! Я и так чувствовал себя паршиво, так как прекрасно понимал, что, даже покупая Валета, я все равно играю на неудержимом пристрастии этих людей к выпивке. Однако отступать было поздно.

— Нет, Серкал! Давай пойдем в дом, я тебе заплачу 500 рублей, ты мне подпишешь расписку, а спирт я тебе так отдам.

— Сам с нами пить будешь?

— Не буду.

— А-а-а! Ладна, идем бумага писать. Деньги он с полным равнодушием скомкал и сунул за пазуху, в бутылку же от шампанского, наполненную вожделенным напитком, вцепился, как коршун. Откупорил, понюхал, глотнул, угостил своего спутника и великодушно обратился ко мне:

— Собака веревку вяжи. Долго отпускать не надо — уйдет. Идем с нами я тебя угощать буду. Стакан… нет, полстакана налью!

Я поблагодарил и отказался. Прощаясь с ними, я поинтересовался у своего вчерашнего визитера: «Неужели он так прямо от меня и пустился в дорогу более чем за тридцать километров?» — «Спирт есть, так как не сразу?» — был его ответ. На том мы и расстались. Валет остался у меня.

Мы провели в Полигусе еще четыре дня и все они были для меня мукой мученической. Дело в том, что местная публика не могла поверить, что я так вот за какую-то собаку отдал последний имевшийся у меня спирт (и даже от полстакана отказался!). Все были совершенно убеждены, что у меня еще есть запасец и с утра до вечера ко мне приставали. Но у меня и правда запаса не имелось, так что память, видимо, обо мне осталась как о великом жмоте.

Я не заметил, чтобы Валет хоть в какой-то степени переживал смену хозяина. Да это и неудивительно, ибо в большинстве своем эвенки собак вниманием не балуют и относятся к ним сугубо потребительски. Собака должна делать свое дело, то есть помогать хозяину на охоте, за что ее иногда кормят, и не более того. Вот сидит, например, человек и с аппетитом поедает большой кусок жирной вареной оленины. Перед ним, пуская слюни, расположился его донельзя тощий пес. Он буквально изнывает от желания заполучить хоть кусочек, хозяин же с ним беседует: «Чито глядишь? Мяса хочешь? А-а-а! Окотиться нужно: мышка, бурундук ловить. Вот!» Следует пинок и неудачливый попрошайка с визгом убегает «окотиться». За несколько промысловых сезонов, которые я провел в Эвенкии, с иным отношением к своим лайкам мне пришлось столкнуться лишь однажды, но и обстоятельства там были совсем особые. Охотник-эвенк был глухонемым. Несмотря на это, добывал он не меньше, если не больше любого здорового промысловика. Помогали ему в этом два великолепных кобеля. Когда он выходил на промысел, один из них посылался в поиск, второй оставался при хозяине в качестве поводыря. Едва до него доносился призывный лай напарника (которого хозяин, конечно, не слышал), как он принимался тащить охотника к месту полайки. Попеременно собаки менялись ролями. То ли понимая, что успехами он целиком обязан своим помощникам, то ли из-за своего недуга, конечно, затруднявшего его общение с людьми, но никак не мешавшего общению с собаками, охотник этот своих псов холил, поровну делил с ними пищу и устраивал им теплые гнезда для ночлега, а то и спал вместе с ними.

Серкал, видимо, ничего подобного не делал, и ко мне кобель привязался быстро. Правда, какое-то время он не очень мне доверял, но это уже было следствием эвенкийской выучки. Суть последней сводится к тому, что собаку сперва провоцируют совершить какой-либо недозволенный поступок (чаще всего взять пищу в пределах палатки или чума), а потом за него наказывают. Выглядит это следующим образом. Сидит человек в чуме, очищает оленью шкуру от жира и прирезей мяса, содранные кусочки выбрасывает наружу через открытую дверь. Собака эти кусочки собирает, а они падают все ближе и ближе от входа. Наконец, один упал, не долетев до порога. Если только собака попытается его схватить, ее немедленно ошарашивают специально подготовленной палкой. Несколько таких уроков — и любая, самая соблазнительная, еда, находящаяся в пределах чума (палатки или избушки), становится для собаки абсолютным табу.

Я, конечно, понимаю, что для эвенков, чьи жилища часто остаются без присмотра и в которые собаке вообще ничего не стоит проникнуть, совершенно необходимо отучить лаек от воровства. Однако вышеописанный метод, несмотря на его эффективность, имеет и отрицательную сторону, а именно закрепляет в собаке недоверие к человеку. Кстати сказать, уже потом, в процессе приучения Валета к городской жизни, самым трудным было заставить его есть в доме. От подставленной ему пищи он пятился, и вид у него был такой, будто он думал: «Нет уж. Лучше не надо, а то начнешь есть, да и получишь!»

Нам предстоял долгий путь: сперва водой вверх по Подкаменной Тунгуске, через все ее пороги до Куюмбы, а затем оленями к вершине ее притока Северной Такуры. Это были годы, когда я работал по теме «Освоение глубинных угодий» и в соответствии с заданием мне нужно было забираться в места, где минимум двадцать лет промысел не проводился. Верховья Такуры и были таким давным-давно не осваивавшимся районом.

Добирались мы долго. Все эти Большой, Вельминский, Мучной и другие пороги бушевали во всю, и наша хилая подвесная «Москва» против их напора не тянула. Приходилось тащить лодки бичевой, и побурлачить нам пришлось вдоволь. Во время пути мы не раз замечали на островах лосей, но на их жизнь не покушались, самонадеянно думая, что имевшиеся у нас лицензии используем на месте и избавимся таким образом от необходимости тратить время и силы на вяление мяса и его транспортировку. Таким образом, собаки наши практически не работали. Только раз, во время ночевки, они прихватили на берегу медведицу с медвежатами, загнали все семейство в расщелину береговых скал и всю ночь «ревели лихоматом», так как стрелять зверей мы не хотели. Валет в этой забаве участия не принимал. Он сбегал, посмотрел, в чем там дело, и вернулся на табор. Так что было очевидно, что «медвежатника» я в его лице не приобрел. Впрочем, Серкал ведь и не говорил, что пес идет по медведю. Перед утром зверям, видимо, удалось вырваться из осады и налаявшиеся до хрипоты собаки вернулись.

При заходе в тайгу мы вели псов на привязи, чтобы они попусту не бегали (охота на пушные виды еще не открылась), и я по-прежнему оставался в неведении об истинной ценности своей покупки.

Наконец, все предварительные дела были закончены. Избушка и лабаз для продуктов желтели свежим деревом рубленых стен на берегу быстро бегущей, еще не прихваченной льдом речки. Возле них возвышалась солидная поленница дров, а кругом этого маленького, расчищенного нами пятачка земли стояла не тронутая и нехоженая человеком тайга.

Окружающие угодья сулили многое. Старые мощные кедровники по относительно пологим склонам были удобны для ходьбы и богаты зверем. Каменистых россыпей, этого проклятия для охотника-соболятника, куда спасающийся от преследования соболь скрывается как в недоступную крепость, почти не встречалось. Даже зарастающие молодняком участки старых лесных гарей с их непреодолимыми завалами погибших от огня и потом упавших деревьев попадались сравнительно редко. Соболей же было много. Стоило отойти от нашего стана на несколько сотен метровой характерные отпечатки пушистых лапок на уже выпавшем снегу попадались обязательно. Смущало нас только одно — снегопад. С первого же дня нашего появления здесь он не прекращался ни на час. С безоблачного неба, едва подернутого беловатой дымкой, непрерывно падали крупные сверкающие снежинки. Было совершенно безветренно, слегка морозило, светило солнце, ночью были видны звезды, а монотонное опускание белых пушистых хлопьев не прекращалось. Нас вполне могло завалить, то есть снега выпало бы так много, что собаки не смогли бы работать и только «пурхались» бы в сугробах в тщетных попытках догнать соболя.

В первый день промысла свежий, как мне показалось, след мы с Валетом нашли быстро. Спущенный с поводка пес умчался и почти сразу залаял, но, увы, на белку. Руки у меня опустились, так как грош цена лайке-соболятнице, которая ради белки бросает преследование драгоценного соболя. В полном расстройстве чувств я опять взял Валета на привязь. Мы спустились в распадок, а когда стали вновь подниматься на увал, кобель рванулся вперед так, что чуть не свалил меня с ног — прямо перед нами от поваленного кедра через поляну уходила четкая линия соболиного нарыска. Получив свободу, Валет, однако, по нему не пошел, а кинулся в пяту, то есть туда, откуда зверь пришел. Я кричал и свистел, пробуя направить его на путь истинный, но пес как в воду канул. Вконец расстроенный, я начал выяснять по следу, куда же его унесло. Отпечатки его прыжков уходили в кедровник и там, к великой моей радости, сходились со следом соболя, причем и зверь, и собака шли уже в одном направлении. Через каких-нибудь полчаса до меня донесся лай, и вот я уже под кедром, вокруг которого приплясывает Валет, а в кроне злобно поуркивает наш первый соболь. Падающего после выстрела зверька пес схватил налету, давнул за голову и положил на снег. Итак, почин был сделан.

Весь этот сезон я не мог нахвалиться своим помощником. В его действиях была удивительная осмысленность и надежность. Он не суетился и не метался, попав на соболиные наброды, а быстро делал круг, выходил на ходовой след, начинал преследование и всегда доводил его до конца. Даже когда снег настолько огрубел, что собаки моих спутников работать уже не могли, Валет за счет своего большого роста, мощи и экономного расходования сил еще какое-то время действовал успешно. Потом нас окончательно завалило и пришлось переселяться в другую избушку, стоявшую километров на двадцать ниже по течению реки. Соболей там было много меньше, но и снега тоже. Сюда же мы по очереди раз в три дня ходили проверять капканы.