Читаем В тени славы предков онлайн бесплатно

Небо, загороженное от моря с востока разлапистыми ветвями соснового леса, начинало светлеть. Затухающий на прибрежном песке костёр превращался в тёмную тлеющую кучку головёшек. Задремавший в стороже ратник неожиданно вскинулся, пробуждаясь, окинул взглядом спящий стан — не видел ли кто, как он задремал? Но люди спали под открытым летним небом, накрытые рядинами [1]и вотолами, обдуваемые лёгким морским ветерком. Стоял на берегу широким пузом корабль-кнорр [2]. Ратник встал, разминая затёкшие члены и прогоняя сон, подбросил в костёр сухих веток…

В лесу, в тридцати саженях от него, Клеркон осторожно высунулся из-за сосны, шагнул, пригнулся под низкими ветвями молодой берёзки, наложил на лук стрелу, встав на одно колено. Его воины, невидимые, привычные ходить в лесу, полукольцом окружили стан. Он медлил, ожидая, когда лёгкая дрожь от волнения предстоящего боя отпустит тело…

Два дня назад он спустил на воду с родного эстонского берега две лодки с сорока ратниками. Никогда раньше он не набирал такой дружины. Ватага надеялась наткнуться на куршей или ливов, но тут удача улыбнулась им, послав свейский [3]кнорр. Эстии почти полдня следовали за свеями и могли бы без труда их догнать, но кнорр мог вмещать до тридцати человек, половина из которых наверняка бы оказались бывалыми воинами, а напрасно терять людей Клеркон не хотел. Он ненавидел свеев и вообще всех, кто приходил с той стороны Варяжского моря, с тех пор, как викинги разграбили и сожгли дотла его печище [4]. Те не были мирными купцами в отличие от спавших на берегу, но Клеркону было всё равно, кому мстить.

Тетива ударила о кожаный наруч стрелка; гранёное жало, вспоров стегач [5], пробило тело насквозь. Ратник, коротко охнув, повалился на песок. Не много надо доблести и сил, чтобы победить спящий, не ждущий опасности стан. Тех, кто успевал схватиться за оружие, убивали, остальных вязали для будущей продажи. Ватажники [6]уже обшаривали корабль. Вопреки ожиданиям, на корабле не оказалось желанной добычи, с него вываливали связки рыбин, спустили несколько бочонков с пивом, кое-какую лопоть [7], совсем мало оружия. Клеркон свирепел, чувствуя, что на кнорре ничего ценного не найдут, и решительно не понимал, зачем свеи пришли сюда без товаров. Ватажники согнали пленных в кучу. Какой-то старик, не обращая внимания на грубые тычки эстонских ратных, лез что-то объяснять Клеркону, угадав в нём главного.

— Где ваше серебро? — яростно закричал прямо в морщинистое лицо Клеркон. Он не слушал свея, тем более не понимал их языка. Растущая злость перелилась через край, выплеснувшись на старика широким лезвием топора. Едва понимая, зачем он это сделал, Клеркон переступил через мёртвое тело, оглядел пленных мутными от пьянящей ярости глазами и только сейчас заметил белоголового мальчишку лет семи, рвущегося из рук держащего его ватажника и смотрящего на него, Клеркона, полными злых слёз глазами.

— Пусти-ка его, — приказал ратнику. Мальчик не успел вцепиться в бороду главарю эстонской дружины, как Клеркон ударом наотмашь по лицу опрокинул его. Ратник занёс копьё над мальчишкой, пленные пытались мешать, но их успокаивали сильными ударами копейных древков. Клеркон остановил ватажника:

— Не надо!

Нагнулся к неподвижно лежащему мальчику, с удивлением снял с него наборный пояс с серебряной пряжкой:

— А малец не прост! За него могут дать хороший выкуп…

Ватажники были недовольны скудной добычей. На общем совете решили снова выйти в море и плыть к финским берегам, но только после продажи пленных, которых таскать за собой никто не собирался, на ближайшем рынке. Убить их было жаль.

Волостель [8]города Тарванпе Реас, сунув за пояс большие пальцы рук, по-хозяйски оглядывал торг. В городе не было высоких хоромин, крепких лабазов иноземных гостей, ремесленного посада, подолом обнимающего невысокую, с низкими башнями крепость, ни улиц, проложенных деревянными мостовыми. До моря несколько поприщ [9]пути. Сюда не забредёт случайный торговый гость, да и морскому разбойнику без знания дороги не попасть. Небольшой торг гудел круглый год. Местные эстии заглядывали постоянно, курши, ливы, аукшайты или словене бывали из тех, кто проторил сюда дорогу и при небольшом выборе, зато дёшево, мог купить то, что в Бирке, Готланде или Ладоге за низкую цену не достанешь.

Хозяин должен отличаться от горожан, и Реас, заметный в выходной шёлковой синей рубахе, с яркой алой лентой на голове, стягивающей по вискам волосы, вежливо отвечал на здравствия горожан и купцов. Пробежав глазами по янтарным рядам, в которых янтарь продавали в виде бус, ожерелий и просто на вес, посмотрел в ту сторону, где торговали рабами. Сегодня там было шумно, и Реас размашисто пошёл между лужами, налитыми прошедшим дождём. Сын Рекони, шедший позади, едва поспевал за отцом.

Рабами торговали как обычные купцы, перекупившие их где-то, так и разбойники, сами рабов и захватившие. Реас узнал Клеркона. Он нередко заходил в Тарванпе сбыть товар. Волчьим оскалом он улыбнулся Реасу, приглашая зажиточного волостеля осмотреть взятых рабов. Реасу не нравился Клеркон, как и остальные збродни [10], попадавшие в город. Такие не вспомнят знакомства на большой дороге, когда выгода будет уже в ином. Но Реас мирился с этим как с неизбежным препятствием на пути к процветанию. Взгляд сразу же задержался на востроглазом мальчике, хмуро и затравленно смотревшем на волостеля. По родовым узорам на холщовой грязной рубахе угадал в нём северянина. Не успел рассмотреть остальных пленников, рассаженных по бревну и перетянутых вервием, как Клеркон спешно пояснил:

— Это какой-то знатный змеёныш. За него я хочу больше, чем за любого другого раба.

Реас не собирался покупать себе холопов. Черта хорошего хозяина — из вежливости поговорить с купцом, осмотреть предложенный товар и, сделав вид, что сожалеешь о том, что вещь не нужна, вежливо отказать. Купец не обижен, и ты со своими деньгами домой ушёл. Волостель с трудом говорил на северном языке, копаясь в памяти, подбирал слова:

— Кто ты и откуда? — спросил он мальчика. Тот, настороженно рассмотрев Реаса, решил, что от его слов, возможно, будет зависеть дальнейшая судьба, ответил:

— Я Олав, сын Трюггви, конунга Вика, что в земле Норэгр. Моего отца убил конунг Гудрёд, сын Гуннхильд, матери конунгов [11]. Я бежал в Свитьод к ярлу Хакону от Гуннхильд и её слуг, что хотели убить меня, а оттуда к моему дяде Сигурду, который является хёвдингом [12]в Хольмгарде у конунга Вальдамара. Мой дядя отблагодарит тебя, если ты меня выкупишь.

По слабому знанию языка Реас понял едва половину слов, но уловил смысл сказанного. Вряд ли бы он поверил юнцу. Даже в таком возрасте люди сочиняют про себя легенды, но о Сигурде из Хольмгарда он слышал и знал тех, кто был знаком лично с Сигурдом. Слова маленького северянина можно проверить. Но стоит ли тратить серебро на то, что может оказаться неправдой?

— Верь ему, — догадываясь о сомнениях волостеля, отозвался ломающимся голосом парень лет двенадцати, сидевший рядом с Олавом-, — ты можешь продать его сыновьям Гуннхильд за хорошую цену. Сигурд заплатит за племянника меньше, ибо у него нет столько богатства, но зато тебе большая честь будет в Хольмгарде, и Сигурд не станет тебе мстить за Олава.

— Зачем мне мстить? — пытаясь охватить мыслью сказанное, спросил Реас.

— Сыновья Гуннхильд убьют его, а ты станешь в этом им помощником, отдав сына конунга.

«Я ещё никого не купил!» — мысленно ответил парню Реас. Клеркон, совсем не понимавший чужого языка, тем временем напряжённо вглядывался в лицо волостеля, будто пытаясь найти отражение заинтересованности и гадая: не продешевил ли? Но Реас никогда бы не стал добрым купцом, если бы чувства подменяли холодный разум. Он спросил парня:

— А ты кто?

— Меня зовут Торгисль, — ответил парень, подняв на Реаса чистые озёрно-голубые глаза, — мой отец Гудрёд конунг, и его тоже убил один из сыновей Гуннхильд, по имени Харальд. Конунг Трюггви был другом моего отца и взял меня на воспитание. С той поры я всегда находился в его семье.

Клеркона начинал тревожить слишком долгий разговор пленников с волостелем, это почувствовал и Реас, предложивший цену за Олава:

— Три словенские гривны за мальчишку. Это хорошая цена за купеческого сына!

Клеркон сузил глаза, всматриваясь в бесстрастное лицо волостеля и справедливо подозревая его во лжи.

— Десять! Впрочем, за три ромейских золотых солида я отдал бы этого щенка, — сказал он.

— Десяти серебряных гривен я не дам за всех твоих рабов, Клеркон! — возмутился Реас. — Даю пять за обоих парней. Если тебе не нравится, то сам иди за море и договаривайся о выкупе с его родичами!

Глаза разбойника налились кровью. Мало кто в ватаге перечил ему, ибо Клеркон был скор на расправу. Тяжело и гневно дыша, он, казалось, пытался взглядом убить Реаса. Волостель оставался недвижим, к тому же к Реасу ближе подтянулась его чадь [13], держа ладони на гардах [14]мечей и рукоятях топоров. Буянить здесь не стоило — быстро разорвут на части.

— Восемь! — прохрипел Клеркон.

— Пять!

— Семь!

— Пять!

Рванув в ярости свою бороду так, что едва не выдрал её всю, Клеркон проревел: «Бери!» и, длинно выругавшись, отвернулся, дабы не видеть, как его люди отвязывают дорогих и так дёшево проданных пленников.

Дома, вымытые и переодетые за долгие дни скитаний в чистое белье, Олав и Торгисль сидели за одним столом с семьёй Реаса: женой Рекон и сыном Рекони. Волостель, наблюдая, как бывшие рабы, а теперь его гости жадно набросились на еду, поглаживал бороду и думал, как через верных людей проверить то, о чём рассказали и ещё подробнее расскажут мальчишки. Пройдёт не один месяц, а может и год, прежде чем он подаст весть Сигурду. В делах, в которых замешаны государи, торопиться не стоит. Жизнь, размеренная и привычная, могла перевернуться вверх дном, а этого Реас не хотел.

Белым снежным полотном укутало стылую землю. Серое небо мягко бросало пушистые хлопья. Мстислав Свенельд — великий боярин князя Святослава, а теперь, как оказалось, князя Ярополка, кутаясь в соболий опашень [15], откинувшись на розвальнях, с удовольствием вдыхал зимний лесной воздух. Следом верхами рысила дружина с сыном Лютомиром. Оглядывая пробегавшие мимо сёла и веси [16]с бледно-голубыми от снега крышами изб и полуземлянок, боярин думал о том, как хорошо сейчас с коня оглядывать застывшую, но не умершую жизнь, и чувствовать себя молодым и полным сил, гордо подставляя лицо прохладному ветру под хрусткий мягкий топот копыт. Эх, не понимает молодёжь своего счастья! Ранения, полученные в боях с ромеями под Доростолом, не позволяли долго сидеть в седле; тряска, казалось, вышибает всё нутро, и в общем-то недальний путь от Киева в Вышгород мнится теперь неблизким.

В воротах Вышгорода — сторожа в нагольных кожухах [17], накинутых поверх броней, склонили выи, приветствуя боярина. Свенельд в ответ сдержанно кивнул головой в куньей шапке с алым верхом. Во дворе, перед двухъярусным боярским теремом, Лютомир спрыгнул с седла, отдал поводья стремянному, залез на крыльцо, постоял, ожидая отца, вылезающего из саней. В тереме вертлявая холопка помогла великому боярину раздеться. Скидывая опашень, Свенельд невольно глянул в разбойные глаза, озорно смотревшие из-под синего убруса [18]. Ненароком подумалось: отдать бы её Люту, пусть украдкой от жены заглядывает ей под подол, ибо открыто, как с наложницей, христианину жить нельзя. Князь, тоже крещёный, не одобрит. Самому было недосуг — ветшавшая плоть брала своё и на жёнках сказывалась тоже.

Пока суетились на поварне, приготавливая снедь, отец с сыном расположились в повалуше [19]. Сели друг против друга за стол — тяжёлые, мясистые, будто два медведя. Та же холопка внесла ендову [20]с горячим сбитнем, разлив его по медным чашам с серебряной оковкой. Уходя, оценивающе окинула Лютомира взглядом. Лют, живший в Киеве, гость здесь редкий, а холопка в доме недавно и видела его, кажется, впервые. «Отдам её Люту! — ещё раз подумал Свенельд. — Распутничает ведь, стерва! Пусть лучше с сыном будет». Лютомир, подняв на отца чуть осоловелые от тепла глаза, спросил:

— Не зазрит Святослав, что ты к его сыну перекинулся?

Разумный вырос потомок, деловой. Не на холопку глядит, а говорит о наболевшем. В душе Мстислава прояснело — достойную смену взрастил. Да и не молод уж сын, четвёртый десяток идёт, сединой обнесло виски.

— Я в свои годы и малой толики не достиг того, что моему отцу перепало, — сказал он. — Старый Свенельд в Ольге сразу породу узнал, потому её и обхаживал, а Игорь сам по себе варился, вот и нашёл бесславный конец. А я прогадал, вишь. Чтоб власть держать, созидание нужно. Ольга землю устроила, Ярополк вслед её стремится, а Святослав мечется с ратями, и что? Хазар побили — то верно, путь замкнули по Итилю, так нам по Днепру прибыток пошёл. К ромеям дуром полезли, только людей положили. Да и где тот Святослав сейчас?

Великий князь ушёл на Боспор Киммерийский, и об этом все знали. Некогда Святослав породнился с князем-архонтом [21]Тмуторокани Икморем, женившись на его сестре, и с той поры вольный разбойный Боспор держал руку днепровских русов. Но умерла Предслава, а Икморь лёг под Доростолом в сече. В Тмуторокани теперь иной выбранный архонт; по сказкам, сторонник старой вольной жизни, когда морские росы потрясали мечом Византию и агарян [22], не оглядываясь на желания Днепровской Руси. Святославу на Боспоре делать нечего, а значит, вернётся в Киев, чего не хотел его сын Ярополк, устраивавший землю так, как считал нужным.

— Ты с князем говорил? — жадно поинтересовался Лютомир. Вопрос донимал его всю дорогу в Вышгород. Печенеги колена князя Кури, врага Святослава, расставили дозоры по всем дорогам на Днепр. Часть бояр, особенно близкий друг великого князя Ратша Волк, настаивали на том, чтобы послать дружину навстречу Святославу.

— Говорил.

Свенельд не спешил с ответом, наслаждаясь нетерпеливым любопытством сына. Допил сбитень, отставил чашу в сторону, рукавом домашнего зипуна истово отёр усы.

— Я сказал князю, чтобы не спешил посылать кметей [23]. Об этом многие хотели, но боялись сказать, опасаясь гнева Святослава, — боярин гордо распрямил спину. — Наш великий князь храбр, но не безумен и с одной ближней дружиной на степняков не полезет. Боспор ему людей не даст, Акун с Белобережья, ближник его, тоже — голод у них, как зиму отгорюют, неизвестно. Пока суть да дело, мы так власть устроим, что Святославу делать в Киеве будет нечего, как и при матери его.

— А Ярополк что сказал?