Читаем В обличье вепря онлайн бесплатно
В обличье вепря
Впервые на русском — новый роман от автора постмодернистского шедевра «Словарь Ламприера». Теперь действие происходит не в век Просвещения, но начинается в сотканной из преданий Древней Греции и заканчивается в Париже, на съемочной площадке. Охотников на вепря — красавицу Аталанту и могучего Мелеагра, всемирно известного поэта и друзей его юности — объединяет неповторимая норфолковская многоплановость и символическая насыщенность каждого поступка. Вепрь же принимает множество обличий: то он грозный зверь из мифа о Калидонской охоте, то полковник СС — гроза партизан, то символ литературного соперничества, а то и сама История.
Проза / Современная прозаОни пришли из Филаки и Фер на фессалийской равнине, из Иолка на магнесийском прибрежье, из Лариссы и Титерона на берегах Пенея. Они оставили за спиной Нарикс и Трахин и двинулись в глубь суши, на запад, мимо клыками торчащих вершин горы Эты и горячих фермопильских вод [1]. Реки выводили их из Арголиды, Эматии и Локриды — Асоп, Аксий и Кефис, — из Мегары же и Афин путь им лежал через Коринфский перешеек. Они плыли на восток с Итаки и Дулихия; на запад с Эгины и Саламина.
Каждый герой — как аванпост той съеживающейся страны, чей центр — место их сбора. Они открывают ее на ходу, и каждый их шаг все туже затягивает петлю силка вкруг той точки, где пути их должны сойтись. Они друг для друга как дичь в этой бескровной, подготовительной охоте.
Те, что спускаются с высоких отрогов Тайгета или Эриманфа, соединяются с теми, кто идет на запад из Аргоса и Алей, на север из Амикл, Спарты, Герении или Пилоса. С мыса Тенар, на самом южном кончике Пелопоннеса, путь ведет через Мессению, а за Мессенией в Арену; из Арены же — в Элиду. Аркадия — горная твердыня, прохладная и нетронутая. Один выходит из густых туманов Киммерии [2], другой отправляется в путешествие из Скифии [3]. Еще один спускается на утлой лодчонке по Скамандру, затем пересекает Геллеспонт, проплывает к югу от Имброса и Самоса, к северу от Лемноса, ориентируясь на гору Афон, на тройном Пеонийском истме [4]. Затем покажется берег Евбеи, и счастливое движение приливной волны или восточного ветерка понесет его по проливу, покуда морской рассол не сменится пресной водой, которую выносит в море питаемый горными снегами Сперхей. В устье реки он сойдет на землю, в первый раз после Трои.
Пейзажи их детства распахивают зеленые плащи, открывая мужчин, которыми они успели стать: конников [5] и кормчих [6], бегунов [7] и калек [8]. Они идут по новой для них земле, и земля сама стекается в тропинки, а те ведут к совпадениям, которые стерегут их в будущем. Они — краснобаи [9] и обманщики [10], воры [11], сыновья [12] и сообщники воров [13]. Их тяжкая добыча влачится за ними по земле. Они бросили бы ее, если б могли. Они крадут скот и укрощают лошадей [14]. Они мчатся верхом на дельфинах [15]. Они убивают кентавров [16]. Они — убийцы [17], и жертвы убийц [18], и мстители за убитых [19]. Они обязаны друг другу кровью, текущей у них в венах, и эти сходящиеся в одной точке маршруты представляют попытки как скрыться от подобного рода долгов, так и взыскать их. Редкая возможность отсрочки лежит впереди, заключенная в ожидающей их задаче, такая же, какую некоторые из них находили на палубе «Арго» или в иолкской пыли, где состязались, дабы почтить Пелия. Его сын тоже здесь [20]. И убийца сына здесь же [21].
Они убивали собственных братьев [22], их предавали очищению и просто предавали [23]. Самые начала их жизней рифмуются с финалами [24], которые придут словно гром среди ясного неба и навсегда впечатают их образы в почву [25]. Собственные деяния влекут их вперед словно звери, чья природа — ненависть друг к другу: свирепые львы и огненноокие вепри, вместе впряженные в постромки, они взрывают землю и разносят возниц в клочья об острые камни [26]. Золотые ожерелья, которые они набросили на шеи своих жен, становятся удавками на их собственных шеях, волоча их лицом вниз по земле [27]. Они наблюдают за тем, как ветшают их образы. Они чувствуют, как лопается и расходится на них кожа. Они щетинятся иглами сломанных и торчащих наружу костей. Их воспоминания — воспоминания стариков, тех, кто видел смерть в избытке, кто смотрит со стен, кто платит за жизнь выкуп и после смерти сыновей теряет вкус к жизни [28].
Однако и сами они — сыновья, и помнят других отцов, чем те, коими обречены стать они сами. Взлетая в воздух, чтобы приземлиться по ту сторону рва, ты смотришь вверх и видишь загорелую руку и пальцы, сжатые вкруг рукояти зазубренной рамфы [29]. Другой ловит взглядом седеющую отеческую голову: отвратившееся от жертвы, раскрасневшееся от огня лицо исказилось, руки судорожно стиснуты, пальцы дрожат [30]. Третий глядит в отверстый рот, извергающий красное месиво из сухожилий, хрящей и размягченных костей [31]. Взор его невинен, но глаза — волчьи [32]. Их отцы — смертные с аппетитами богов [33] или боги с аппетитами смертных [34].
И все-таки здесь, в преходящей случайности этой встречи, и сейчас, между неизбежными началами и концами сюжетов, они могут сделать шаг в сторону, сойти — каждый — с проложенной для него колеи. Каждый из них может выбраться из этой борозды, которая становится все глубже, которая отмечена и продавлена отпечатками его же собственных ног и которая в конечном счете скроет его глубоко под землей [35]. В себе они способны отыскать несокрушимое ядро [36]. Их беспорядочные странствия влекут их все ближе друг к другу, линии, протянутые меж ними, складываются в новое, на поверхности земли воссиявшее созвездие. На грубой ткани горного ландшафта формируется существо, раскинувшее по сторонам тонкие паучьи ножки; его чернилистое тело — место их встречи. Каждый из них — пункт назначения для других, ему подобных.
Страна, которая их все еще разделяет, — место случайных и непредсказуемых метаморфоз. Те районы, что подальше от моря, полнятся пророчествами, и трансформации предсказаны заблаговременно. Здесь братья оказываются дядями [37], женщины могут стать мужчинами, а мужчины претворяются в суровую породу рек, бредут в воде по пояс и стоят, обтекая, на берегах, рожденные минуту назад, но уже взрослые [38]. Местность с каждым шагом становится все уже. Ее координаты привязаны к их ничем не ограниченным телам и к тому, что они делают. Те, кто здесь погибнет, сделают это по чистой — счастливой — случайности [39] или же по неосторожности [40].
Но сыновья Эака должны выжить, чтобы родить Ахилла и Тевкра [41], так же как и сын Акрисия должен в свою очередь стать отцом пройдохи Одиссея [42]. Почва сомкнётся, и неразлучные соратники останутся порознь — один в земле живых, другой в земле мертвых [43]. Они слышали свое будущее в песнях зимородков и ворон; песни эти звучали как приказ [44].
Каждый из них теперь — самостоятельный анклав в этой лоскутной стране. Их тела — царства, которые вступают в союз с соседями и соперниками. Некоторые слились давным-давно, как близнецы в утробе [45], без малейшего зазора, замкнутые на себе, как будто заключенные в яйцо [46]. Бог войны исходит воплем, но сын его сбежал [47]. «Арго» уплывает прочь от царства и царского достоинства, ради обретения которых он и был построен [48]. Капитан его уже никогда не вернется [49].
Они — свершители подвигов, к коим сами же себя приговорили, и других, которые еще ждут их впереди. Их шаги сотрясают дубы до корней и вызывают оползни и небольшие грозы. Стада спасаются бегством, овцы выкидывают приплод. Они продавливают известковые каверны, скрытые глубоко под землей, и скользят над лужайками гелиотропов, не шелохнув ни единого стебля. Прошлое и будущее служат им вместо доспехов.
Взгляните: холмы Тайгета и Эриманфа опустели, молчание царит над равнинами Элиды и Фессалии. Они ушли, оставив за собой сейсмическую тишину. Значимость свою они несут как броню, она окружает их хрупким гало; эти жизни нельзя не разыграть по правилам. Скучная выйдет встреча, когда в конце концов они бросят взгляд на другой берег залива и поймут, что можно скинуть заскорузлую смыслами кожу.
Уже почти на месте.
Они принадлежат к поколению Геракла: только им дано собираться вот так, в роскошной протяженности момента. Их сыновья поубивают друг друга под стенами Трои. Они знают об этом, знают и о том, что их история будет переврана прямо на месте, предана одним из их числа и превратится в политику [50]. Здесь они забудут о своих печалях: о том, что сброшенные доспехи придется надевать снова, что имена их разойдутся на дешевые побрякушки эпитетов, что по возвращении их будут ждать все те же судьбы, терпеливые, как паромщики у переправы, и сварливые, как вдовы. Холмы не сдвинутся с места, и лодки останутся на берегу.
Некоторые из них не оставят после себя почти никакого следа, будто чиркнули стилосом по размягченной глине, которая сейчас пружинит у них под ногой и толкает их дальше, застыв причудливым рельефом в набежавшей тишине. Для некоторых ничего иного не будет [51]. Для других росчерк пера на поверхности папируса вызовет к жизни запутанные родословные и безумные последовательности событий, которые отправят их странствовать по морям от Аргоса и до самой Колхиды [52], погонят их прочь от колодца, отравленного телом Хрисиппа, или заведут в лабиринт, построенный их же собственными сыновьями. Их кожа блестит в отсветах пламени, горящего на разных алтарях, их тени сражаются между собой. Но эти темные спарты [53] не равны сами себе; они — соревнующие друг другу вероятности [54].
Грядущие судьбы цепляются за них, из этих цепких объятий им пришлось выскользнуть, чтобы пуститься в путь, и горланить что есть мочи про нынешнюю, общую цель, чтобы оглушить самих себя — и голоса грядущих судеб. Приближаясь к месту сбора, они выкрикивают собственные имена тем, кто пришел раньше, чтобы те их запомнили.
Их услышат здесь, в первый и в последний раз [55]. Те, кто останется в живых, будут вспоминать эти восклицания как истинное начало охоты. Крик следует за криком, покуда все их имена, вместе взятые, не воздвигают призрачный воздушный купол, в котором все они найдут укрытие от бегущей по пятам судьбы, будь то изгнание на лежащие прямо сейчас в поле их зрения острова [56], или смерть в горах, вздымающихся по ту сторону пролива [57], или бегство из Трахина, которое приведет в Эхалию [58] — при полном осознании того, что все великое осталось в прошлом [59].
Диск брошен, запущен на такую высоту, что ему потребуются десятки лет, чтобы упасть обратно. Прекрасный Иакинф [60] оборачивается к брату так, словно что-то хочет сказать [61]. Герои кричат, и собравшиеся подхватывают каждый крик, пока их имена не начинают реверберировать подобно грому.
Последний из них [62] кричит во весь голос о последней прибывшей, она его двоюродная сестра и единственная охотница, допущенная в их число.
Их первая охота — друг на друга, и вот теперь она окончена. Они вглядываются друг другу в лица в поисках людей, которые скрываются за именами. Дальше к югу когтистая лапа Пелопоннеса вцепилась в море, пальцы-полуострова тянутся за удравшими от берега островами. Дальше к северу лежит их путь. Они глядят на тот берег.
Вдоль кромки воды на том берегу лежит сужающаяся долина. За ней гряда холмов, а дальше, за холмами, дыбится могучий хребет Пинда. Море плещет светом им в глаза. На другой стороне залива ждет тот, кто позвал [64] их сюда.
Суша спускается к морю террасами; к воде ведут две колоссальные ступеньки. Герои валят целые рощи тополя и ольхи [65] и строят лодки [66] или просто связывают стволы, чтобы соорудить плоты [67]. Или зовут дельфинов и едут на них верхом [68], или же с криком бросаются в воды залива и плывут [69] на противоположный берег.
Но так или иначе, они плывут по воде, и токи ее смывают с них грязь и пот. Ближе к берегу морская вода смешивается с водой из пресноводных ключей, бьющих прямо со дна, и после того, как несколько недель им приходилось пить из придорожных колодцев, эта вода кажется сладкой на вкус. Крутые известняковые утесы Халкиды [70] и Тафиасса плавно уходят к востоку от них; для высадки на берег они выбрали треугольную лагуну, перекрытую со стороны залива цепью маленьких островов [71]. Дальше к северу высятся прихотливо изогнутые отроги горы Аракинф. Они бредут сквозь тростниковые заросли и мелкие соленые озерца. В качестве прелюдии к охоте сегодня вечером в их честь в Калидоне будет дан праздник.
Ил под ногами сменяется болотистой почвой, а та — спекшейся твердой землей. Солнце, которое вытягивает из их хитонов влагу, крадет вместе с ней последние пятна и запахи, оставшиеся от проделанного путешествия, резкую отдушку дыма от вечерних костров, горелый жир животных, зарезанных на добрую дорогу перед тем, как каждый из них оставил родной очаг. Это было давным-давно, и черное покрывало дождя упало у них за спинами, как сон — или забвение. Они выходят на берег по одному, по двое и пальцами вычесывают воду из волос: сообщество замкнутых на себе молчаний.
Лает собака. Аталанта поднимает голову. На привязанных к голеням кнемидах подсыхает грязь. Она стучит по ним луком. Она смотрит, как ее черноглазая, покрытая белой шерстью спутница, обнюхивая землю, выбирается из тростников: Аура [72]. Следом и она сама падает на одно колено, набирает полную грудь воздуха и выхаркивает тоненькую кожаную скатку. Развернутая, она превращается в вырезанный по форме ее руки лоскут кожи, внутри которого — туго скатанная тетива. Сухая.
