Читаем В Москве полночь онлайн бесплатно

Девочка попалась совсем молодая, но, по всему видно, старательная. Передник нацепила и ринулась выполнять пожелания нанимателя — так новобранец копытами бьет перед сержантом… Толмачев не спешил — ночь впереди. А девочку попросил в холодильнике пошуровать. Ветчины там, лимончиков настрогать.

— Хороший у вас холодильник, емкий, — сказала девочка после похода на кухню.

— Мы же договорились, — поморщился Толмачев. — Только на ты! Иначе сейчас проявлю признаки склероза…

— Извините, — сказала она, умело роняя тарелки на журнальный столик. — То есть, извини. Хороший холодильник.

Оглядела яства и улыбнулась. Кажется, вполне искренне увлеклась приготовлением ужина. Из нее может получиться хорошая, расторопная хозяйка. Если, конечно, не… Поймав ироничный взгляд Толмачева, она вспомнила, зачем пришла сюда, в немного захламленную холостяцкую квартиру и уморительно, явно кому-то подражая, завиляла крепким круглым задиком.

Совсем соплячка, умилился Толмачев. Значит, старикан, ты становишься совратителем малолетних. Говорят, это первый признак старости. На самом деле о старости Толмачеву рано было думать — тридцать шесть в феврале, два месяца назад, сравнялось.

— Тебе сколько лет? — спросил он.

— Восемнадцать, — подумав, ответила она. — А что? Есть проблемы?

— Есть, — засмеялся Толмачев. — По-моему, восемнадцать тебе лет через пять исполнится. А?

Девочка аккуратно поставила тарелки, подошла вплотную и задрала свободную вязаную блузу. Груди у нее оказались неожиданно крупные — под балахоном не особенно и заметно.

— Сойдет вместо паспорта? — спросила.

— Гм… — прочистил горло Толмачев. — Сойдет. Вполне.

Девочка снова на кухню отправилась и застучала ножом по расписной доске — хлеб резала, аккуратистка, словно она сюда на неделю собралась. На экране видяшника в этот момент герой деловито, как на службе, расстегивал у героини пояс. У них до сих пор чулки носят, подивился Толмачев. А может, этому фильмецу — сто лет в обед. А может, герою торопиться некуда.

Он остановил кадр и дождался девочку с хлебом:

— Ну, садись… Есть хочется!

— Там еще боржом стоит. Принести?

Героиня фильма была чем-то похожа на эту шуструю девочку, которая носилась по квартире Толмачева. Такая же туповатая смазливая рожица и складочки на лбу — от старательности. Не все ли равно, сколько ей лет, подумал Толмачев. Твое дело, старикашечка, не ударить в грязь лицом перед юным поколением. Девочку ему нашел Юрик, а уж тот не подводит, у него контингент десять раз проверенный, осложнений не создает и гимназисток из себя не строит. Перед Юриком Толмачев нарисовался как удачливый спекуль на некрупных оптовых операциях: купил-толкнул. Деньги у Толмачева водились, и в баре у Юрика он пользовался устойчивым кредитом. Через несколько месяцев после знакомства Юрик как-то сунулся с предложением: травка, мол, есть. По сходной цене и хорошая партия. Толмачев тогда сказал, что сам не интересуется, и Юрику по-дружески не советует. За коммерцию уже не сажают, а за травку можно очень просто сесть на баланду. А баланды Толмачев в свое время нахлебался по самые ноздри. После этого Юрик его еще больше зауважал.

Телефон тоненько забренькал. Девочка на ходу потянулась к аппарату, но оглянулась на Толмачева и сменила курс.

— Слушаю, — со вздохом, не скрывая раздражения, сказал Толмачев. — Ну, произносите…

— Игнатий Павлович? — спросили в трубке одышливо. — Ах, не Игнатий Павлович… Пардон. У меня последние цифры — двадцать один.

Толмачев положил трубку и на часы искоса глянул, на будильник-петушок, который на книжной полке покряхтывал, передвигая крылья-стрелки. Последние цифры, значит, двадцать один. То есть, девять вечера. А уже восемь натикало. И до Игнатия Павловича, сиречь, до Павелецкого вокзала, ехать не меньше получаса. Тэк-с… Накрылся вечерок с расслаблением, с коньячком и этой молоденькой старательной шлюшкой. Теперь может не стараться.

— Встали, милая! — сказал Толмачев, хлопая себя по коленкам. — Очень важное деловое свидание, лапа. Дня на три уезжаю. Так что прости! Как-нибудь потом пообщаемся. Не забудь сумочку…

Девочка живо передничек сбросила, сказала деловито:

— Я все назад сложу. А то ведь пропадет.

Ах ты, племя младое, рациональное… Пока Толмачев в темпе переодевался, аккуратистка попрятала в холодильник всю выставленную на столик жратву.

— Молодец! — похвалил Толмачев. — Может, выпьешь все же? На посошок?

— Без дела не употребляю, — сказала умница, запаковываясь в плащик. — Я в алкоголики не собираюсь.

Толмачев дал ей денежку. Девочка не стала жеманиться: вызов есть вызов, а все остальное — проблемы клиента. Так они вместе и вышли на темнеющую улицу. Дождик накрапывал, холодный апрельский дождик — рассеянный и мелкий. Редкие фонари под еще голыми деревьями стояли, словно паром окутанные. Из мусорных баков в углу двора несло тухлятиной.

— Подвезу? — спросил Толмачев.

— В соседнем доме живу, — сказала девочка. — Телефон возьми…

Выведя со стоянки «жигуль», Толмачев глянул на полоску плотной бумаги с телефонным номером.

— Ишь ты, Маша…

Порвал бумажку и выбросил в полуоткрытое окошко, в темень и дождь. Какая теперь Маша… Маша да не наша. И газ до упора нажал. В обрез у него оставалось времени.

Впрочем, неладное что-то стало твориться со временем… Уплотнилось оно до безобразия. Стыдно сказать, Толмачев читать почти перестал. И вовсе не из-за девушек. Работы почему-то прибавилось. Сместилось нечто в пространстве, вот время и уплотняется. А если вспомнить, что говорили по поводу пространства и времени древние авторы… Впрочем, лучше не вспоминать. Современных авторов хватает.

За цепью сигнальных огней показались тусклые фонари вокруг площади Павелецкого вокзала, надо было перестроиться, чтобы сделать поворот. Возле вокзала, несмотря на непогоду, уже вовсю разгулявшуюся, кипела крутая каша: толокся приезжий люд, мотались с тележками и орали носильщики, таксеры выдергивали из очередей пассажиров позажиточнее. Как раз два поезда прибыло почти одновременно — железная дорога дождя не боится. Площадь забили машины, и Толмачев еле-еле нашел место, приткнул тачку.

К месту рандеву — под расписание пригородных поездов на перроне — подошел с небольшим опозданием. Связник оказался знакомым. Год назад вместе в Вильнюсе работали. Толмачев дал ему спички прикурить, а взамен получил такой же коробок. Примитив, конечно, но простенькое — оно самое надежное. Связник тут же ушел, растворился в мокрой толпе с прибывшей электрички, а Толмачев спустился в камеру хранения. Глянул на коробок, на цифры, еле заметно выведенные карандашом — номер ячейки и код. Коробок в урну кинул, нашел нужную ячейку, вынул обычную спортивную сумку, которая в глаза не бросается. Это только в шпионских фильмах в камерах хранения оставляют кейсы из нержавейки и с шифрованными замками.

Когда Толмачев только начал работать в конторе, он позволил однажды в узком кругу пошутить по поводу маниакальной страсти к конспирации даже в стенах Управления. От кого, мол, прячемся, да еще такими дурацкими методами, в собственной стране? На следующий день начальник отдела вызвал к себе Толмачева и сказал:

— Наше Управление прячется в собственной стране от болтливых дураков и шибко умных, сующих нос куда не следует от большого любопытства… Как ни странно, именно дурацкие методы конспирации и позволяют не давать повода этим двум категориям граждан догадываться о существовании Управления. Нормальному человеку наши дела до лампочки — ему самому работать надо, детишек растить… А у вас, Толмачев, до сих пор не сданы зачеты по прыжкам с парашютом, что само по себе есть безобразие.

Толмачев немедленно сдал зачеты и больше никогда не болтал в узком кругу.

В машине, не зажигая света, закурил. И под сигаретные затяжки порылся в сумке. Конверт из серой плотной бумаги. Дискеты. Банка кофе. Бразильский, хорошо… Блок любимых сигарет. Замечательно. А во внутреннем кармашке сумки — связка ключей на брелке. Обо всем позаботились. Фирма веников не вяжет.

На посадку заходили — небо еще отливало последней бирюзой. А сели — тьма обступила. Неярко, будто слюдяные блестки, посверкивали вдали редкие огни аэропорта. За его приземистой коробкой вставали призрачные горы. Эти почти невидимые горы, и не по-мирному скупо освещенный аэропорт, и запахи выжженной солнцем травы у бетонки… Седлецкому на миг показалось, что где-то там, в темноте затаившихся предгорий, — Кабул. Только на миг показалось, потому что спутник, генерал Федосеев, потирая намятый фуражкой лоб, скучно сказал рядом:

— А машины нету… Вот вам ихняя дисциплина. Вот вам ихняя независимость. Как будто к ним каждый день из Москвы возят члена правительственного комитета.

— Парламентского, — машинально поправил Седлецкий.

— Парламентского, коли вам так больше нравится. Прилетает, значит, член парламентского комитета и стоит, как придурок, перед трапом. Вы что-то сказали?

Седлецкий молча пожал плечами, потому что Федосеев и не ждал ответа. Просто этот толстяк всех доставал своим «Вы что-то сказали?». И Седлецкого в самолете достал.

Они стояли у самолета и вглядывались в молчащее поле. Экипаж выбрасывал на бетонку бумажные мешки и картонные коробки. Из иллюминаторов и распахнутого люка лился несильный свет, и Седлецкий глянул на часы — совсем, оказывается, еще детское время… Впрочем, здесь на час разница с Москвой, да и темнеет в южных широтах раньше.

— Независимые, а как же! — продолжал Федосеев. — Иху маму в печенку… Генерал-лейтенант прилетел, а они и в хрен не дуют. Пару лет назад после такого приемчика комдив у меня бы сутки раком стоял! Хоть обратно лети… Вы что-то сказали?

— Мы ведь гости правительства, а не комдива, — вздохнул Седлецкий.

К его облегчению неподалеку мигнули фары. Федосеев посмотрел на затормозившую волгу несерьезного поносного цвета и сплюнул. Из машины выпрыгнул усатый верзила в краповом комбинезоне и представился майором Алиевым. На погонах у него вместо привычных звезд поблескивали какие-то каракатицы. Редкая несколько лет назад униформа спецназа стала теперь повседневной полевой одеждой всех воинских формирований независимых режимов. Федосеев нехотя отдал честь. Майор Алиев предупредительно распахнул дверцу машины. Генерал пожевал губами и покарабкался на заднее сидение. Седлецкий пристроился рядом, а майор сел вперед и что-то гортанно бросил водителю. Тот резко рванул с места и развернулся, так что Федосеев чуть не раздавил пузом Седлецкого.

Поехали.

На выезде из ворот аэродрома их дожидалась боевая армада — два грузовика с солдатами, БМП и фургон для перевозки продуктов. Из переднего окошка металлического кузова торчало расклешенное дуло крупнокалиберного пулемета. Солдаты, в большинстве небритые, в черных спортивных шапочках, перегнулись через борт, провожая взглядами волгу. Один из грузовиков пошел впереди и немилосердно запылил. Свет фар волги потонул в желтом дрожащем тумане, вставшем стеной.

— Так и будем двигать за этим пылесосом, майор? — удивился Федосеев.

— Зато бэзопасно, гаспадын генерал, — полуобернулся Алиев. — Это объезд. А по старой дороге нэлзя.

— Почему?

— Мыны… Партызаны, — неохотно ответил майор.

— Понятно, — буркнул Федосеев, брезгливо и осторожно приваливаясь к спинке сидения. — А что — стреляют?

— Нэмножко… Ишаков вэзде хватает, гаспадын генерал.

Тонкая взвешенная пыль проникла в салон, хотя стекла были подняты до упора. Федосеев прикрыл рот и нос платком. Седлецкий вспомнил первую фольклорную экспедицию в районе Курган-Тюбе: день покатались, а потом весь вечер не могли задницу отмыть… Словно угадав его мысли, генерал откашлялся и спросил:

— Вода в городе есть, майор?

— Найдем, — сказал Алиев, напряженно вглядываясь в стену пыли. — Нэ проблэма.

До города ехали полчаса, и никто, слава Богу, по колонне не стрелял. Седлецкий и не заметил, как пересекли городскую черту, потому что трясло на побитом асфальте улиц так же, как и на щебеночной дороге в предгорьях. И такая же тьма колыхалась вокруг. Лишь приглядевшись, можно было обнаружить в редких окнах крохотные огоньки — то ли свечи, то ли каганцы.

Куда же пропал яркий и шумный город? Седлецкий всегда останавливался в бывшей цековской гостинице, и неоновая вывеска на кинотеатре «Кавказ» напротив по ночам полыхала розовым и зеленым даже сквозь плотные шторы номера. Летними вечерами во дворы выносили лампы на Длинных шнурах, столы и низкие лавочки. Гоняли чаи, обсуждали семейные дела, азартно выкликали номера лото… Рано утром сотни дворников мели тротуары и площади, прибивая пыль радужными струйками из шлангов. Белокаменный, чистый, уютный, в зелени садов и цветников, этот город походил на разукрашенную шкатулку, поддерживаемую морщинистыми ладонями гор.

Седлецкий хотел бы жить здесь, выйдя на пенсию… Словно на другую планету попал он теперь.

Вечер, пока доехали, сменился ночью. Высыпали звезды, низкие, немигающие, небо посветлело. На фоне созвездий заметнее стали изломанные силуэты домов. Остановились внезапно. В стекле мелькнул фонарик, черная тень прильнула к дверце. Алиев выпрыгнул из машины, буднично сказал приезжим:

— Астарожно — кырпычи…

Спотыкаясь на рычащей щебенке, касаясь друг друга, они пошли за светляком фонаря, который ничего не освещал, а лишь обозначал направление пути. Пахло пожарищем. Такая тишина стояла, противоестественная в крупном городе, что закладывало уши.

На крыльце небольшого дома Алиев сбросил сапоги. Федосеев оглянулся на Седлецкого, пожал плечами и принялся с кряхтением стаскивать щегольские штиблеты. Так они разутыми и потопали через прихожую, украшенную толстыми домотканными половичками. В небольшой гостиной с мягкими диванами горела вполнакала люстра с висюльками, отражаясь в лакированной поверхности низкого круглого стола. Навстречу гостям поднялся сухой человек лет сорока, с военной выправкой и тонкими «джигитскими» усами. Дорогой костюм, английский, отметил Седлецкий. А сидит плохо. И галстук не в тон. Так и не завел помощника по имиджу. А может, это у него имидж такой — рубака в гражданке, готовый в любой момент сменить костюм на униформу?

— Ну, здравствуй, здравствуй, Карим! — сказал Федосеев и раскинул руки, словно собирался схватить в охапку серый английский костюм.

— Здравствуйте, Роман Ильич, — сдержанно сказал хозяин.

Федосеев, чуть раздосадованный холодным приемом, оглянулся на Седлецкого:

— Мы с Каримом, понимаете ли… Служили вместе. Впрочем, я уже вам говорил… Кто же знал, что он заделается премьером!

Седлецкий кивнул: ему и без генерала было известно, что премьер служил в полку Федосеева зампотехом.

— Прошу садиться, — сказал премьер и прищурился. — Господин Седлецкий знает также, как на русский манер звучит мое отчество.