Читаем В лесах Карелии онлайн бесплатно

В кабинет парторга леспромхоза Поленова вошел начальник службы движения Сясин.

— Значит, приехал новый директор? — криво улыбаясь, обратился он к парторгу.

— Приехал, пошел с комендантом устраиваться на квартиру, — прекратив писать и отложив ручку на чернильный прибор, весело ответил парторг.

— Новый год — новый директор, — не отрываясь от журнала, который он рассматривал, сидя за длинным столом для заседаний, безучастно обронил председатель рабочкома Ольшин.

— Говорят, молодой, совсем еще мальчишка, — продолжал Сясин, — ты его видел?

— Видел, встречал на вокзале, — кивнул Поленов. — Действительно молодой. Но он инженер, лесную академию окончил. И в лесу, как я понял, поработать успел.

Сясин резко отвернулся от парторга и, заложив руки за спину, начал нервно вышагивать от стола к стене и обратно. Улыбка сошла с его лица, оно сделалось строгим, а серые глаза зло заострились.

— Не пойму я товарищей из обкома, — заговорил он чуть хрипловатым голосом. — Трестовские чинодралы готовы назначить директором кого угодно, им бы только дыру заткнуть, это понятно. Но куда обком смотрит? О какой серьезной работе можно говорить, когда мальчишек в директора прочат, меняют их... как перчатки.

— А может, это последний, больше менять не придется, — поднял парторг на Сясина большие голубые глаза и широко улыбнулся.

Сясин круто остановился возле стола, за которым сидел парторг. Ольшин отодвинул от себя журнал и выжидательно переводил глаза с одного собеседника на другого.

— Я, товарищ парторг, не хуже тебя знаю, кого выпускают наши институты, — резко заговорил Сясин, выбросив руку в сторону Поленова. — У этих академиков еще материнское молоко на губах не обсохло. А здесь надо делом заниматься, людьми руководить. Меня партия сюда послала план лесозаготовок выполнять, а не сосунков воспитывать. Понимаешь?

Ольшин, глядя на Сясина преданным взглядом, согласно закивал головой.

Поленов медленно опустил взгляд к столу и, перебирая листы исписанной бумаги, негромко заговорил:

— Не пойму я тебя, Павел Викторович. Человека ты еще не видел, понятия о нем не имеешь, а обзываешь его сосунком, о необходимости его воспитания толкуешь. Как хочешь обо мне суди, а характер у тебя тяжелый, ты часто несправедлив бываешь, я тебе об этом прямо должен сказать.

Лицо Сясина вновь скривилось в деланной улыбке. Он сверху вниз уничтожающе посмотрел на сидящего парторга и зло процедил сквозь зубы:

— Ну... не все умеют гладить по головке каждого встречного, как это делаешь ты. Предъявляла бы партийная организация больше требовательности к людям, не было бы такого провала с планом. Мы с тобой уже не раз разговаривали на эту тему, товарищ парторг.

Приподняв голову и тяжело уставясь своими голубыми глазами на Сясина, Поленов негромко, но твердо проговорил:

— Мне Уваров в райкоме партии сказал: «Хватит дурака валять с директорами для вашего леспромхоза. За последние два года трех сменили. Ковалев — парень, конечно, молодой, но учти, что это первый и пока единственный в Карелии директор леспромхоза с высшим лесотехническим образованием. С таким, если надо, стоит и повозиться». Вот так, товарищ Сясин.

— Лесничий, значит? — вильнул глазами в сторону парторга Ольшин.

— Не лесничий. У него высшее лесотехническое образование. Инженер по лесозаготовкам.

В карельской деревне, где родился Сережа Ковалев, была только четырехклассная школа первой ступени. После ее окончания ему предстояло учиться в уездном городе.

Со слезами провожали в августе родители стайку ребят до крайней ригачи. Расцеловали на прощанье, благословили — и отправились двенадцатилетние мальчишки пешком, с котомками за плечами, в дальнюю дорогу. Отойдя на сотню шагов, по сложившейся уже традиции, заплаканными детскими голосами нестройно затянули:

Милые родители,

Навек меня обидели,

Котомочку наладили,

Да в интернат отправили...

После семилетки Сергей Ковалев успешно окончил Петрозаводский лесной техникум, а затем и Ленинградскую лесотехническую академию. Но это был отнюдь не «теоретик». За время учебы пришлось ему поработать: в Ковдском леспромхозе — лесорубом, на реке Кемь — сплавщиком, в Олонецком леспромхозе — приемщиком и десятником, в Кондопожском — мастером; а на преддипломной практике Сергей исполнял обязанности технорука Амбарного мехлесопункта треста Севкареллес.

И вот пришел день, когда Сергей Иванович Ковалев впервые сел в кресло директора леспромхоза.

Он был еще молод — всего двадцать шестой год, повыше среднего роста, неширок в плечах. Открытое русское лицо с большим широким носом и теплые серые глаза обещали доброту и отзывчивость; уверенно же поджатые губы и тупой подбородок говорили о характере решительном, независимом и достаточно упрямом.

В нарушение «порядков», бытующих в леспромхозах, он чисто побрит, одет в дорогой черный костюм и белую сорочку с модным галстуком. На ногах не фетровые бурки, какие носят обычно директора лесных предприятий, а черные, почти новые, валенки.

Несмотря на молодость, жизнь уже успела многому научить Ковалева. За двенадцать лет, прожитых в общежитиях, научился он курить, пить водку, «гулять», не давал обижать себя понапрасну и знал цену человеческой дружбы.

Он понял главное: ценности создаются трудом. Понял, что лесной труд — тяжелый, отдаваться ему надобно целиком, иначе нельзя. Учеба в техникуме и академии вместе с нелегкой работой в лесу помогли ему научиться мыслить самостоятельно, критически, ничему не верить бездоказательно, не признавать никаких догм. Единственное, что было для него безусловно неприкосновенным и святым, это — Отчизна: высокие слова тут естественны и уместны.

Но любовь к Родине не была для него понятием отвлеченным. Он считал, что любить Отчизну — значит работать на ее благо, без оглядки, в полную силу своих возможностей. За свои промахи и недоделки он мысленно держал ответ в первую очередь перед ней. Всех же остальных судей его беспокойная и, честно говоря, недостаточно дисциплинированная душа отодвигала далеко на задний план.

С такой меркой он подходил и к оценке работы своих подчиненных, часто забывая, что одинаковых людей на свете не существует и что даже о таком ясном понятии, как Родина, люди могут думать совершенно по-разному...

Сейчас Сергей сидит в директорском кресле. Сидит, опершись локтями о стол, и грызет большой палец правой руки. Привычка детская, дрянная, ругает он себя за нее постоянно, но отвыкнуть не может, так же как и от папирос.

Кабинет директора — большая светлая комната в два окна. С полу до потолка отделана фанерой. Стены голубые, потолок белый. Пол свежевыкрашен, блестит. Не успели заляпать.

За окном лениво падают крупные снежинки.

Всего два дня тому назад встречал он новый, 1940 год у своей сестры в Петрозаводске. Пили за Новый год, за его назначение директором леспромхоза.

Застолье чуть было не испортил сидевший напротив новоиспеченного директора его старший брат Евгений. Лесовод по специальности, он работал лесничим и заочно учился в академии. Братья с самого детства жили очень дружно, и Сергею было бы тяжело получить высшее образование без помощи старшего брата. Об их хороших отношениях знали не только родственники, но и все знакомые. И вдруг среди шума поздравлений Евгений спокойно, но достаточно громко заявил:

— Напрасно нашего Сергея директором назначают. Не ему бы людьми руководить... В академии на кафедре оставляли — вот там бы и работал.

В комнате наступила неловкая тишина. Гости, кто с интересом, кто с некоторой боязнью возможного скандала, стали посматривать в сторону Сергея. А он, прищурив глаза и улыбаясь, помалкивал.

— Он, — продолжал старший брат, — на работе с людей шкуру сдерет, все жилы вытянет и будет думать, что так и надо.

— Ради чего... карьеры? — спросил один из гостей.

— Нет, в этом его упрекнуть нельзя, — ответил Евгений, — он сам будет работать, как каторжный, но и людям житья не даст.

Это уточнение разрядило обстановку, все сразу заговорили, не слушая друг друга, всем стало легче, веселье вновь сделалось общим, новогодним.

А сейчас новый директор сидит и думает:

«С чего же начинать?.. Надо, наверное, пригласить начальников служб, парторга, председателя рабочкома... Пусть расскажут о делах в леспромхозе. Познакомимся...»

И вдруг неожиданно для себя приказал секретарю пригласить главного бухгалтера.

Вошел человек лет пятидесяти, небольшого роста, широкоплечий, с большой, начинающей лысеть головой. Вид его явно не располагал к беседе: из-под густых рыжеватых бровей на Ковалева сердито смотрели серые глаза. Он остановился у порога, не сделав ни шагу по направлению к директорскому столу.

— Василий Афанасьевич, чего это народу так много у кассы собралось? Кассира, что ли, нет? Кричат, ругаются...

— Кассир есть, денег нет, — буркнул главбух, никак не реагируя на жест директора, приглашающий его сесть.

— Что, зарплату неаккуратно выплачиваете, перебои бывают?

— Никак не выплачиваем, на авансах живем, — опять нехотя проворчал бухгалтер.

Ковалев знал, конечно, что в большинстве леспромхозов главные бухгалтера не особенно считаются с директорами, которые, как правило, не знают денежного хозяйства и боятся его. К тому же ни наказать главбуха, ни снять его с работы директор леспромхоза не имеет права — этим правом располагает вышестоящая организация, то есть трест.

Ковалев с интересом рассматривал своего главбуха, внешне напоминающего бычка, готового броситься на любую красную тряпку. «С этим человеком мне работать, — думал он. — Больше того: он должен быть моей правой рукой в хозяйстве. Еще больше: он должен научить меня считать деньги».

— Василий Афанасьевич, присядьте, пожалуйста, и расскажите мне толком, какое положение в леспромхозе с деньгами.

— А вы что, понимаете в деньгах толк? — опросил бухгалтер, присаживаясь на стул. Он так посмотрел на директора, словно хотел разглядеть его насквозь. Ковалеву показалось, что в этом взгляде было и любопытство, и плохо скрываемая насмешка, и строгость. Его покоробило от нетактичного вопроса главбуха. Но директор понимал, что от этих минут зависит, будут ли они хорошими товарищами с этим сердитым человеком или им придется работать в разных леспромхозах.

— Нет, Василий Афанасьевич, я слабо разбираюсь в деньгах и поэтому прошу вас: самыми простыми словами расскажите мне сейчас о финансовом состоянии леспромхоза. А потом, может, вы согласитесь научить меня считать деньги?

— Вы же, говорят, академию кончали, чему вас там учили? — спросил бухгалтер, нисколько не смягчая тона.

— Читали курс бухгалтерского учета, но всего двенадцать часов. Что можно познать за такое короткое время?

— Ничего, — жестко ответил главбух, — ровным счетом ничего. Значит, вы не знаете и десятой доли того, что знает мой счетовод.

— Но зато ваш счетовод не умеет заготовлять лес, — отпарировал директор, хоть так спасая свой престиж.

Афонин — такую фамилию носил главбух — немного поерзал на стуле.

— Раньше людей, не умеющих считать деньги, к руководству таким хозяйством на пушечный выстрел не подпускали. А теперь, я вижу: кому портфель под мышку сунули — тот и директор. Противно смотреть, как такие директора бухгалтерские отчеты подписывают. Вид сделает серьезный, брови насупит, даже глазами по бумаге водит — цифры рассматривает. А нужна ему одна строчка: «Подпись руководителя предприятия». Не зная денег, молодой человек... Извините, пожалуйста! Не зная денег, товарищ директор, нельзя руководить никаким хозяйством. Ни большим, ни маленьким. Так-то вот. А что многие руководители смотрят на баланс, как баран на новые ворота, так в этом, я думаю, одинаково повинны и они сами, и те, кто их на эти должности назначает.

— Ну, я вот тоже деньга считать не умею, но хочу уметь. Так вы будете меня учить или не будете?

— Когда и с чего начинать?

— Начинать, Василий Афанасьевич, придется с азов. Я думаю, мы возьмем старый годовой отчет, и вы расшифруете мне его с первой страницы до последней. Годится такая методика? А начнем завтра после работы. Будем заниматься каждый вечер часа по два, если это вас не утомит.

Афонин выпрямился на стуле и долгим, внимательным взглядом опять посмотрел на молодого директора. Насмешки в этом взгляде уже не было. Казалось, ему хочется спросить: «Ты что, серьезно это или так, под настроение?»

— Ну что ж, — проговорил он, растягивая слова, — посмотрим. — И потом, как бы немного оживившись, продолжал: — А денег у нас нет потому, что лес плохо возим. План выполняем процентов на сорок. На расчетном счете ни гроша. Сняты банком с кредитования по всем видам ссуд. То, что получаем за отгруженную лесопродукцию, идет на расчеты с бюджетом и на бронированный счет по заработной плате...

— Значит, для выплаты зарплаты деньги есть? — перебил его Ковалев.

— Да-а, но значительно меньше, чем нужно. Поэтому зарплату почти не выплачиваем, живем на авансах. Ваш заместитель по кадрам сидит и целый день пишет записки, кому сколько выдать, словно у него другого дела нет. По некоторым запискам мы выдаем, остальные в корзинку — нет денег.

Он тяжело вздохнул, ссутулился и уперся глазами в пол.

— А женщины от кассы не уходят, потому что им здесь легче: не слышно, как дети плачут. Тяжелое это дело, товарищ директор, когда дети плачут, есть просят, а мать им дать ничего не может, купить не на что.

Не знал главбух, на какую мозоль он наступил директору леспромхоза. В памяти Ковалева замелькали картины раннего детства: мать, оставшаяся после смерти мужа с шестью маленькими ребятами на руках, голодные годы времен гражданской войны. «Ты бы сходил, Сереженька, с туюсиком в соседнюю деревню, может молочка немножко достанешь. В нашей деревне уже идти не к кому», — просила мать пятилетнего сына.

Ковалев потер горло тыльной стороной ладони — разогнать подступающую спазму.

— А как же с приобретением материалов, горючего, запасных частей?

— Даром никто не дает, а платить нечем.

— Но согласитесь, Василий Афанасьевич, что работать без заработной платы, без горючего, материалов, запчастей просто невозможно...

— Да-а, раньше такие заведения объявляли банкротами, неплатежеспособными, а хозяев сажали в тюрьму, если распродажа имущества не покрывала долгов.

— Это было давно, до революции, — махнул рукой Ковалев.