Читаем В каждую субботу, вечером онлайн бесплатно

Annotation

Новая книга Людмилы Уваровой рассказывает о наших современниках, о любви, дружбе, верности, о взаимоотношениях людей старшего и молодого поколения. Далеко не все гладко бывает в жизни героев писательницы, порой их подстерегают нелегкие испытания, горести и неудачи, но никогда они не теряют веру в человека.

Людмила Уварова

Год спокойного солнца

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Рассказы

Три дня в Москве

Тетя Чайпить

В каждую субботу, вечером…

1

2

Петух на балконе

1

2

3

4

Новоселье

Мы — мужчины

1

2

3

Часы Павла Бурэ

Старые яблони

И вот я приехал…

Кто купил попугая Петрушу?

Людмила Уварова

В каждую субботу, вечером

Повесть и рассказы

Год спокойного солнца

Повесть

1

Асмик подошла к столу, робко спросила:

— Я к вам. Можно?

Туся что-то быстро писала в блокноте. Не поднимая головы, пробормотала вежливой скороговоркой:

— Сию минуточку. — Потом закрыла блокнот, положила ручку в деревянный бокальчик. — Слушаю вас. — И тут же рассмеялась. — Каждый раз на этом самом месте.

— Как водится, — ответила Асмик. — Слушай, я до смерти хочу есть. Пошли обедать в шашлычную на Никитской, я угощаю!

Туся укоризненно покачала головой:

— Погляди на себя, еще один шаг — и догонишь Юрия Власова или этого, как его, Жаботинского…

— Считай, что шаг уже сделан, — флегматично промолвила Асмик.

Туся сосредоточенно посмотрела на часы.

— Мне еще два часа сидеть, не меньше. Выдержишь? Или костлявая рука голода уже схватила тебя за горло?

— Чего не сделаешь во имя дружбы!

Асмик хотела еще что-то добавить, но вошел посетитель.

Это была общественная приемная большой московской газеты, и сотрудники газеты поочередно дежурили там.

Поначалу Тусе нравились эти дежурства. Хотя и уставала сильно, а нравились. Приходя домой, она все еще слышала голоса людей, перед глазами мелькали лица, разные, молодые и старые, каждое со своей бедой, со своей заботой, потому что с радостью сюда не приходил никто.

Первое время Туся переживала за всех. Порой, не дослушав, уже бралась за телефонную трубку — скорее позвонить, разузнать, исправить.

Как-то Асмик сказала ей:

— Наверное, только врачам да еще юристам под силу измерить человеческое горе.

Туся прибавила:

— И еще нам — газетчикам.

Но чем дальше, тем все чаще она стала ловить себя на недоверии. Человек говорил, жаловался, требовал справедливости. Туся слушала и думала про себя: «А что, если выслушать вторую сторону? Так ли это все на самом деле?»

Недоверие сменилось усталым равнодушием. К ней приходили, жаловались, порой плакали, а она, с трудом сдерживая нетерпение, украдкой поглядывала на часы.

Но об этом Туся никому не говорила. Тем более Асмик. Та наверняка обрушилась бы на нее со всем пылом своего южного темперамента.

И Туся молчала. Делала свое дело, томительно скучала, но не показывала вида. А люди охотно шли к ней, тянулись к распахнутым навстречу глазам, к улыбке, привычно освещавшей красивое, ясное лицо.

Сложив руки на груди, Асмик издали наблюдала за тем, как Туся разговаривает с посетителем.

Тусино лицо поминутно меняло выражение. То становилось сочувствующим, то словно легкая тень набегала на него, то светлело в улыбке.

«Переживает, — думала Асмик. — Слушает и переживает. Как же иначе?»

Асмик посмотрела в окно, за которым зеленел горячо и сочно освещенный солнцем молодой сквер. И вдруг внезапно рванулась с неожиданным для ее грузного тела проворством.

— Опоздала! Так и есть, опоздала!

Туся оборвала фразу на середине. С неудовольствием спросила:

— Что случилось? Пожар или наводнение?

— Хуже, — торопливо бросила Асмик. — Опоздала на вокзал…

Туся улыбнулась, помахала ей рукой. Но Асмик уже ничего не видела, стремглав неслась по лестнице вниз.

Посетители между тем сменяли друг друга. Кто жаловался на райжилотдел: не дают очередникам приличной площади, кто на затянувшееся строительство детского сада, кто на директора завода, самовольно повысившего нормы.

А потом вошел он, Ярослав. Туся сразу узнала его, он мало изменился, разве что виски стали седые, но те же глубоко посаженные умные глаза, и немного выступающая вперед челюсть, и широкие брови.

Подошел к Тусе. Солнце светило ему в лицо, он щурился, заслоняясь ладонью от солнца.

— Разрешите? — спросил он.

«Не узнал, — подумала Туся. — Или просто ослеп от солнца?»

Она показала ему на кресло возле стола. Он сел, вынул из кармана платок, вытер лицо и шею.

— Сегодня до того жарко, — начал было Ярослав, взглянул на Тусю, и вдруг остановился. Глаза расширились, брови дрогнули. Узнал. — Туся, — сказал растерянно. — Неужели ты, Туся?

— Здравствуй, Ярослав, — ответила Туся.

Он пожал ей руку. Его рука была холодной, хотя за окном стояла жара.

— Сегодня так парит, — сказал неуверенно.

— Да, — сказала Туся. — Быть дождю.

Улыбка тронула его губы. Как и раньше, зубы его как бы налезали друг на друга, и по-прежнему казалось, зубов у него слишком много.

— Вот что, — сказал он. — Разговор о погоде и еще о том деле, с которым я пришел к тебе, продолжим после. Согласна?

— Как хочешь, — ответила она.

Он взглянул на свои часы.

— Ты когда кончаешь?

— В начале седьмого.

— Давай встретимся после работы. Идет?

— Идет.

— Я тебя буду ждать в половине седьмого, в кафе «Арктика», знаешь, на улице Горького?

— Знаю.

Он встал.

— Стало быть, в половине седьмого.

Он знал, Туся наверняка провожает его взглядом, и, должно быть, потому старался держаться особенно прямо. А впрочем, он выглядел все таким же стройным, затылок аккуратно подстрижен, пиджак модный, с двумя разрезами по бокам. Только, может быть, слегка пополнел, как ни говори — годы…

2

Асмик любила повторять:

— Все в мире жаждет перемен, а я люблю постоянство.

Но фраза эта никого не могла обмануть. Асмик была понятной, вся как на ладони. Санитарки и сестры в больнице называли ее «простая».

Однажды, когда ей было лет двенадцать, она влюбилась в управдома. Это была самая первая ее любовь, которую, как известно, полагается помнить всю жизнь. Управдом был отставной военный, он так лихо скрипел ремнями, сапоги его так искрились и блестели от ваксы, что сердце Асмик то падало, то вспрыгивало к самому горлу.

Она старалась попадаться ему на глаза, а встречаясь, краснела, растерянно лепетала:

— Здравствуйте…

Управдом был очень занятой, вечно носился по этажам большого девятиэтажного дома, ругался с малярами, с водопроводчиками, нещадно стыдил неисправных квартиросъемщиков и ровно никакого внимания не обращал на Асмик.

Безответная любовь наскучила ей, и она разлюбила управдома.

Она была некрасива — толстая, неуклюжая. К тому же одевалась на редкость безвкусно. Над ней посмеивались, а она наперекор всем считала себя по-своему привлекательной.

В минуту откровенности признавалась подругам:

— Если вглядеться, то я красивая. Что, нет, скажете?

Глаза ее блестели, щеки рдели румянцем, курчавые волосы шапкой стояли на голове. Подруги удивленно соглашались:

— Правда красивая…

Еще в школе она охотнее дружила с мальчишками, чем с девочками. С мальчишками было проще, никогда ни сплетен, ни зависти, ни мелких обид.

Начиная со второго класса она подружилась с Сережей Мальцевым, соседом по парте. Оба они терпеть не могли географию, но до одури зачитывались книжками о путешествиях и дружно мечтали о том, что когда-нибудь, в один прекрасный день, в их жизнь ворвется что-то интересное и неожиданное. Они не знали, что именно это будет. Им просто хотелось перемен.

И еще и Асмик и Сережка неохотно ездили в пионерский лагерь.

Там все заранее известно. Утром полагается вставать на линейку и потом отправляться в лес и петь бодрые песни, и вожатый всегда организовывал одни и те же надоевшие игры, и каждый день постылый компот из сушеных фруктов, а вобла когда-нибудь, раз в неделю, и вообще тоска зеленая!

Напрасно Асмик много позднее утверждала, что любит постоянство. Ей, как вообще всем людям, тоже была присуща тяга к переменам. Какие бы они ни были.

Так, она, например, неизвестно почему, разлюбила книги. Сережка, тот читал все свободное время, а она признавалась:

— Только начну читать, и сразу же до того спать захочется…

Сережка удивлялся:

— Даже если Дюма читаешь? Даже если «Три мушкетера»?

— Все равно, — безнадежно отвечала Асмик.

Сережка был закадычный друг, но истина была дороже. И не хотелось лгать другу. Даже в самом маленьком.

Когда они учились в старших классах, ей показалось, она любит его. Не просто как товарища, а сильнее, как-то по-другому.

Сережка относился к ней чисто дружески.

— Ты, Асмик, свой парень, — говорил он.

Она старалась принарядиться, надеть новое платье, чтобы он заметил и похвалил.

Он замечал сразу.

— Сейчас бы тебя нарисовать — одно удовольствие.

— Правда? — расцветала Асмик.

Сережка отвечал с серьезным видом:

— Истинная правда. И главное — очень просто.

— Что просто? — удивлялась Асмик.

— Рисовать тебя. Потому что ничего не надо, ни таланта, ни уменья, один только циркуль…

И рисовал в воздухе круги, один за другим.

А она не обижалась. Она была от природы оптимистична и незлопамятна.

«Он привыкнет ко мне и полюбит, — размышляла она. — А когда полюбит, то увидит, что я для него лучше всех».

Но мечтам ее не суждено было сбыться.

Когда они учились в восьмом классе, к ним в школу перешла Туся Казакова.

Это была очень красивая девочка. Даже из других классов прибегали к ним в класс, как бы ненароком, как бы случайно, лишь бы поглядеть на нее.

Туся была высокая, тонкая, гибкая и в то же время сильная. Карие продолговатые глаза, а белки голубые. Прямой нос с твердыми вздрагивающими ноздрями. Зубы — один в один.

Сережка спросил Асмик:

— Неужели правда она такая уж красавица?

Асмик не захотела кривить душой, чего бы это ей ни стоило. Она сказала:

— Самая настоящая!

Сережка — открытая душа — никогда ничего не жалел. У него была великолепная кожаная папка, в которой он носил учебники и тетради. Шоколадного цвета, в нарядных узорах, отделанная цветной замшей.

— Это из Якутии, — пояснял Сережка. — Папин брат привез. Один знакомый ненец вырезал.

И особенно старательно выговаривал слово «ненец», чтобы не спутали с «немец».

— Я тебе отдам все, что хочешь, — сказал он Асмик. — А папку не проси, никогда в жизни!

Асмик и не просила. Прекрасно обходилась без этой папки.

Но однажды Туся пришла в школу и сказала, что потеряла свой портфель. Ручка оторвалась; она подошла к самому дому и только тогда заметила: ручка есть, а портфеля и след простыл.

Она была расстроена, портфель — черт с ним, уже порядком старый, но там были учебники.

И тогда Сережка взял и отдал ей свою папку.

— Возьми, — сказал Сережка. — Мне папин брат еще привезет. Ненцы еще и не такое умеют делать!

Можно было подумать, что он всю свою жизнь прожил с этими самыми ненцами.

Он стал приходить к Тусе каждый день, вместе готовить уроки — ведь у нее не было учебников.

Асмик поняла все сразу. С одного взгляда.

— Ты за ней бегаешь, — сказала Сережке.

Она произнесла эти слова как можно более невозмутимо. Так, словно говорит о чем-то незначительном, неинтересном.

А Сережка рассердился на нее:

— Еще чего?!

— Бегаешь, — повторила Асмик.

— Мне ее жаль, — сказал Сережка.

— Почему? — спросила Асмик.

Сережка долго не хотел говорить, потом рассказал, взяв с Асмик самое честное-пречестное слово, что она никому ничего не расскажет.

У Туси арестовали отца. Поэтому она и перешла в их школу, чтобы никто ничего не знал. И она тоскует по отцу, и мать у нее какая-то немного чудная, Туся говорит, что она стала такой после всего, что случилось.

— Вот оно что, — сказала Асмик.

Родители Асмик погибли в автомобильной катастрофе, она училась тогда в пятом классе. Может быть, потому, что у них обеих было общее горе, Туся показалась ей родной.

«Я тоже хочу подружиться с ней», — решила Асмик.

Туся не сразу приняла ее дружбу. Ей была присуща некоторая настороженность в отношениях с людьми. Иногда она подсмеивалась над Асмик, над ее толщиной, над восторженностью.

Однако Асмик прощала Тусе все. И вместе с Тусей охотно смеялась над собой. И еще — ей хотелось, чтобы они дружили все трое — она, Туся и Сережка.

И Туся постепенно оттаяла. И сама потянулась к этой безыскусной щедрости, к ненаигранному душевному теплу.

Туся была не только красивой, но и талантливой. Она писала стихи, но никому их не показывала, только Асмик и Сережке.

Асмик бурно восхищалась. Сережка был сдержаннее, однако порой говорил:

— У тебя и в самом деле талант…

Оба — и Сережка и Асмик — уговаривали Тусю послать стихи куда-нибудь в газету или в журнал.

Туся отнекивалась:

— Боюсь.

— Чего ты боишься? — кипятилась Асмик.

— Будут смеяться, — отвечала Туся.

Она была гордая, Туся.

Как-то Сережка сговорился с Асмик, и прямо после школы они все вместе отправились в редакцию газеты «Московский комсомолец». Туся упиралась, но шла, Асмик и Сережка шагали по обеим ее сторонам, как часовые.

Поднялись на лифте, вошли в комнату, где, как им сказали, заведовали вопросами поэзии.

Асмик крепко держала Тусю под руку.

— А то ты как Подколесин, — сказала она. — В самый последний момент…

Сережка подошел к столу заведующего.

— У нас к вам дело, — начал он. — Мы принесли стихи…

Заведующий — немолодой человек, с большими очками на маленьком небритом лице, носивший смешную фамилию Свищ, — спросил добродушно:

— Еще одно юное дарование? Или даже целых три?

Рука Туси дрогнула, но Асмик держала ее крепко, не за страх, а за совесть.

Сережка сказал сухо:

— Между прочим, стихи интересные.

Очки Свища блеснули.

— Реклама, да еще самореклама — лучший двигатель.

Асмик быстро заговорила:

— Наша подруга, вот она, видите? Она стихи пишет. Очень хорошие стихи. Мы хотели взять с собой всю тетрадь, у нее целых три тетради стихов, а она не захотела. Она — скромная. Она и идти-то к вам не хотела. Это мы ее заставили.

Свищ подавил зевок.

— Оставьте ваши стихи и зайдите через неделю.

— Нет, — сказала Асмик. — Вы их теперь прочитайте, а то мы ее через неделю не вытащим.

Сережка сказал почти умоляюще:

— И всего-то навсего одно стихотворение!

Свищ протянул руку:

— Давайте!

Туся окончательно скисла. Сережка вынул листок с переписанным его красивым почерком стихотворением.

— Стало быть, говоришь, стихи интересные? — спросил Свищ и тут же стал читать, напевая себе что-то под нос.

Туся стояла ни жива ни мертва. Если бы можно было, убежала бы со всех ног. Но Асмик вцепилась в ее руку, и Сережка смотрел на нее не спуская глаз и улыбался ей, и в глубине его зрачков играли, то вспыхивая, то замирая, теплые, искрящиеся огоньки.

Свищ опустил очки, поверх очков взглянул на Тусю. У него оказались неожиданно голубые глаза, ресницы темные, словно нарисованные.

«Красивые глаза», — мысленно отметила Асмик.

— Стало быть, ты автор? — спросил Свищ Тусю.

Туся кивнула. Ей казалось, что она лишилась голоса. Раз и навсегда.

Свищ придвинул к себе листок со стихотворением, что-то написал наверху, над заголовком.

— Пойдет? — быстро спросил Сережка.

Свищ ничего не ответил.

«В набор», — прочитал Сережка. Повернулся к Тусе:

— В набор, слышишь?

Асмик взвизгнула от восторга и выпустила Тусину руку. Туся ошеломленно посмотрела на Свища и вдруг повернулась, стремглав выбежала из комнаты.

В следующем же номере, на третьей полосе, появились стихи Туси.

Свищ-умница не изменил ни строчки, и подпись под стихами выделялась крупно, отчетливо:

«Татьяна Казакова».