Читаем В Гаване идут дожди онлайн бесплатно

Ливень всей своей мощью внезапно обрушился на Гавану, как это бывает в сезон дождей. Тяжелые струи яростно хлестали крыши и улицы, но дождь так же внезапно кончился, уступив место глухой тишине, поглотившей, как мне казалось, все звуки и шорохи.

Часы на стене тоже остановились – ровно за минуту до полуночи, – словно предвещая беду в ту майскую ночь 1992 года.

И тут явилась Моника. Открылась тайна ее исчезновения.

Она вошла и сказала:

– Я умираю.

Умереть, почить, упокоиться, погибнуть, скончаться, скапуститься, угаснуть, muri, morire, to die – как много есть слов в испанском и других языках, обозначающих одно и то же событие, единственное и универсальное, частное и всеобщее, схожее и разноликое, происходившее до человека, до Земли и до Галактики – гибель материи, исчезновение энергии, окоченение, конец и начало.

– Мы с тобой умрем. Сначала я, потом ты.

– Когда?

– Наверное, через год-два, может, и позже, но так обязательно будет. А до того еще придется мучиться и страдать.

Меня пугали не столько муки и страдания, сколько тот самый момент, когда вдруг начнешь задыхаться, жадно хватать ртом воздух и провалишься во тьму, точно шагнув во мрак кинозала.

– Да что такое стряслось?

– Все это по моей вине, – сказала она, всхлипывая и прижимаясь ко мне.

По ее вине? Я тихо поцеловал Монику в лоб. Надо было забыть свои собственные страхи и найти какие-то слова утешения и ободрения.

– Знаешь… – сказала она, плача и все еще отвергая мои нежности, а значит, и саму жизнь. – Как только придет боль, я покончу с собой.

Я покончу с собой, ты покончишь с собой, мы покончим с собой, когда придет боль, завтра или через год-два, кто знает когда, – все это звучало как в мелодраме. Но в те минуты было совсем не до мелодрамы.

– Я тоже умру. Вместе с тобой, – сказал я и, сжав руками ее голову, посмотрел в заплаканные глаза, красивые, как никогда.

– Поклянись, что не бросишь меня, даже если я превращусь в страшенную ведьму, морщинистую и беззубую. Поклянись.

– Клянусь, – ответил я и снова поцеловал ее. – Клянусь тебе, моя дорогая, любимая.

С тех пор великое множество оборотов сделали стрелки часов, настенных часов, сопровождающих меня всю мою жизнь, висевших когда-то в доме моих родителей, а еще раньше – в доме моих дедов, прадедов и далеких предков, часов, купленных, возможно, самим Фелипе Валье, старейшим из известных мне представителей нашего рода; часы переходили из поколения в поколение. Их деревянные створки открываются каждые полчаса, и наружу выскакивает аккуратная труженица-кукушка, которая той ночью не захотела выпрыгнуть из гнезда, видимо устав без отдыха отсчитывать чьи-то часы.

Сейчас кукушка, откуковав, спокойно спит, а я вспоминаю о Монике, моем друге, моей возлюбленной, моей любви. Я вспоминаю ее дневник, слова и рассказы. Обычно она не вдавалась в подробности, но то, о чем она умалчивала, я угадывал, представлял себе и словно сам все слышал и все видел.

Я расскажу ее историю и свою собственную – нашу историю. Это повесть о том, как Моника исчезнет, затерявшись, утонув в Гаване, в этом прекрасном, уродливом, грязном, порочном городе. Я стану ее искать, но не найду. А однажды она сама вернется, но для любви и жизни уже не останется времени, которого теперь непременно должно хватить для того, чтобы поведать обо всем произошедшем с нами.

Одиннадцать раз повторила кукушка свое «ку-ку», и я вышел на улицу, чтобы, как обычно, совершить долгий вечерний променад. Раньше, когда у меня было собственное жилье, я любил сидеть дома и читать. Мои близняшки-дочери спали, моя жена Бэби смотрела телевизор. Меня не прельщал этот ящик с фантомными картинками. Порой, когда выключали электричество или передача становилась совсем тошнотворной, мы беседовали. В те времена я много читал. А позже, когда познакомился с Моникой, полюбил длительные вечерние прогулки. «Тебя прирежут», – говорили мне, однако я не мог отказать себе в удовольствии – одном из немногих, еще остававшихся, – побродить в ночи, в изумительной гаванской ночи. Разве она не хороша?

На меня угнетающе действует замкнутое пространство, и потому я всегда наслаждаюсь простором, воздухом, особенно на берегу моря. Я брел, ни о чем не думая и не выбирая пути, полагаясь на инстинкт, а иногда следовал за бездомной собакой или кошкой, задерживаясь лишь у какого-нибудь прекрасного здания начала века – из тех, что когда-то с таким энтузиазмом возводила гаванская буржуазия и в садах которых – о, кубинское чудо из чудес – все еще цвели красные розы. До чего же приятно видеть, что кто-то до сих пор наслаждается розами, по утрам заботливо их поливает.

Кто это делает? Престарелая сеньора? Красивая молодая женщина? Хорошо бы вот так вместе с ними поливать в саду эти самые розы.

Улицы, как обычно, были темны, изрыты колдобинами. Привлекшее меня старинное здание соседствовало с современным домом – угловатым коробом, откровенной безвкусицей, и я снова и снова поражался тому, каким образом могут рядом сосуществовать прекрасное и уродливое и как они уживаются? Красавица и Чудовище, инь и ян, два лика Януса? И перед ними стоял я и констатировал сей факт, чтобы сохранить его в памяти, я – римский патриций V века, глядящий на конницу варваров возле фонтанов в Риме. Меня всегда забавляли такие сопоставления, нравилось перевоплощаться в Святого Августина, ощущать себя совсем не тем гаванцем, каким я был и каков есть.

Старые и новые дома оставались позади, я шел дальше, вглядываясь в тени, скользя взглядом по окнам, разговаривая сам с собой, – еще один ненормальный в городе ненормальных и неврастеников, – спрашивая себя, что делают в эту минуту там и тут люди в своих жилищах, провожая глазами стаи парней, мчащихся на велосипедах и похожих на вспугнутых птиц, глядя на влюбленные парочки в каждом темном углу. Почти всегда мои блуждания завершались на набережной Малекон, у самого моря. Я люблю море, мне нравится смотреть на приливы и отливы, чередующиеся без отдыха и роздыха, безразличные ко всему, кроме своего исконного предназначения – лизать берег и шлифовать камни. Прибой всегда был и будет после всех нас. Наша жизнь сама как морской прибой с его вечной пляской волн. Приливы и отливы, то радости, то беды. С давних пор и по сей день отхлынувшая волна ко мне не возвращается.

Однажды поздним вечером, когда я в конце своего пути стоял и курил у моря возле отеля «Националь», со мной поравнялась молодая девушка. Она была очень хороша собой, и мне даже показалось, что на всем свете нет женщины прекраснее и соблазнительнее. Ей пришлось остановиться, чтобы зажечь сигарету, но все ее попытки были безуспешны. Боковой морской ветерок игриво гасил спичку за спичкой. Я шагнул к ней и, предложив зажигалку, помог зажечь сигарету, на мгновение вспыхнувшую огоньком.

– Thanks, – сказала она.

– Пожалуйста, – ответил я, и она обернулась ко мне.

Ее груди походили на две круглые маленькие дыни, в которые мне тут же захотелось впиться зубами. У нее были зеленые глаза, и все в ней напоминало мою супругу Бэби двадцатилетней давности.

Судя по ее внешности, одежде и манерам, я понял, что эта женщина – не для кубинцев. Было ясно, что ей просто предназначено быть с иностранцами.

– Я приняла тебя за иностранца, – сказала она тихо.

– Да, меня обычно принимают за еврея-сефарда, родившегося в Сингапуре и возмужавшего в Маутхаузене.

Ответ прозвучал насмешкой, и с моей стороны было неразумно, даже глупо вступать в разговор с этой очаровательной особой, которая выглядела гораздо моложе меня и, понятно, должна была развернуться и уйти, оставив обалдевшего идиота с носом.

– А я думала, что ты индус с Брахмапутры, – сказала она очень серьезно и чуть громче.

Ответила шуткой на шутку?

С минуту мы молча курили, глядя на море. В ее движениях была какая-то напряженная торопливость, словно она хотела поскорее разделаться с сигаретой. Видимо, ее что-то беспокоило.

– У тебя все в порядке? – спросил я, ожидая в ответ нечто вроде «А тебе что за дело?» или «Отвали». Но нет. Она ответила очень вежливо:

– Да. Спасибо.

– Как тебя зовут?

– Моника. Моника Эстрада Пальма.

Когда-то я был знаком с внучкой первого президента Республики Куба. Может быть, она окажется его правнучкой или кем-нибудь в этом роде?

– Ты родственница президента?

– Какого президента?

– Дона Томаса Эстрады Пальмы. [1]

Она что-то слышала об Эстраде Пальме, но точно не могла сказать, кто он такой и когда был президентом. Ей были не известны и другие президенты, правившие после 1906 года. Она их не знала и знать не собиралась.

Имеет ли она понятие об истории Кубы? Чуть позже я выяснил, что ей знакомы имена Марти, Гомеса и Масео, [2]но не более того. Может быть, она вообще нигде не училась? Не похоже.

– Разве в школе тебе ничего не рассказывали о кубинских президентах? – спросил я.

– Думаю, рассказывали, но меня никогда не интересовала история.

Тут Моника впервые улыбнулась, а легкий морской бриз шевельнул ее волосы.

– А тебя как зовут? – спросила она и, получив ответ, задала следующий неизбежный вопрос: – Чем ты занимаешься?

– Домами.

– Архитектор?

– Вроде того, – нагло соврал я. – А ты что делаешь?

– Укрепляю международные отношения.

Ветер с моря усилился, и я швырнул окурок в воду, где он немного поплавал, прежде чем утонуть.

Я не спросил ее, каков род этих отношений. В наши времена лучше поменьше спрашивать.

Мимо проходил торговец жареным арахисом, его монотонные выкрики сливались в заунывную погребальную молитву: «Мане, мане, мане, бери мане, бери мане…» – и затихали вдали.

– Когда-нибудь и я займусь решением международных дел, – сказал я.

Она тоже деликатно промолчала, не поинтересовавшись, каких таких дел.

– Ну и как тебе живется? – Мой взгляд снова скользнул по ее груди.

– Да так, не жалуюсь.

– Не хотела бы ты со мной укрепить национальные отношения? – спросил я, постаравшись улыбнуться как можно приятнее, хотя и со значением. Мой опыт общения с женщинами показывает, что иногда надо действовать решительно, если не хочешь упустить свой шанс.

Она смерила меня взглядом.

– Почему бы и нет? Может, знакомство с тобой мне пригодится.

Эта девушка была прямодушна и чистосердечна и не ходила вокруг да около. Таких не часто встретишь.

– Чудесно! – воскликнул я. – Давай сделаем вместе по глоточку?

Такое приглашение было весьма смелым шагом с моей стороны, ибо долларов в моем кармане явно не хватало, чтобы пригласить ее в нормальный бар, как она того заслуживала. Единственным местом, где мы могли бы выпить, была моя квартирка или какое-нибудь злачное заведение.

– Который теперь час?

Я взглянул на свои старенькие советские часы, когда-то подаренные дочерьми.

– Часы остановились, но должно быть около десяти.

– Тогда в другой раз. Сегодня мне надо кое с кем поговорить, всего лишь поговорить. Пойдем, прогуляемся еще немного.

– Как хочешь. Прогуляемся. Это я как раз и делаю. Гуляю.

Какое разочарование. При виде маленьких круглых дынь у меня разыгрался аппетит и очень захотелось их съесть. Но, видимо, все шло к тому, чтобы ограничиться одной болтовней, да еще, возможно, с хинетерой,а мое мнение об их культуре и интеллекте было не слишком высоким. Впрочем, в тот вечер никаких других, более интересных занятий у меня не намечалось.

Мы неспешно прошлись по Малекону и свернули на Рампу, мило беседуя. Неподалеку от улицы M она протянула мне руку.

– Вот я и пришла, – кивнула она на угловое здание.

– Когда мы снова увидимся? – спросил я с трепетом душевным. Сейчас станет ясно, понравился ли ей собеседник.

– В понедельник. Ты смог бы в десять?

– Где?

– Здесь, на Рампе. Ладно, до скорого… – сказала она и направилась к дверям дома.

– Знаешь, – почти крикнул я ей вслед, – ты самая красивая на свете!

Она обернулась и, улыбнувшись, помахала рукой.

Жить вообще трудно, а жить на Кубе и быть хинетеройсовсем худо. Правда, и тут есть свои плюсы, например возможность часто бывать в отелях, на пляжах, дискотеках и в других увеселительных местах; получать доллары, позволяющие досыта и вкусно поесть, хорошо одеться, купить аппаратуру (телевизор «Sony» с двадцатью одним каналом, видеомагнитофон, компакт-диски).

Проституция и проститутки – слова древнейшие и всеми так или иначе употребляемые. Однако понятие хинетерародилось и вошло в обиход только на острове Куба. Словарь Королевской академии испанского языка в издании 2001 года так толкует это слово: «Хинетера, ж., Куба. Проститутка, клиентами которой являются иностранцы». Правильно, но неточно, ибо это слово бывает и мужского рода, обозначая проституток-мужчин, так называемых хинетеро, как обычного обслуживания, так и нетрадиционного.

Причина, по какой хинетераимеет дело исключительно с иностранцами, проста и всем известна: у кубинцев нет столько иностранных денег, чтобы оплачивать услуги такой партнерши.

Однако мы поведем разговор не о хинетерахвообще. Нас интересует одна из них – Моника. Да еще другая, по имени Малу. Все-таки было бы несправедливо и неправильно назвать Монику обыкновенной хинетерой.Для кубинца хинетера– это та женщина, что идет на улицу, туда, где толкутся иностранцы, и ждет, пока кто-нибудь из них ее не снимет. Моника же на улицу не выходила. Со своими иностранными клиентами она знакомилась на дискотеках или с помощью кубинских сводниц, находивших для нее мужчин, которые почему-либо застряли на Кубе и могли регулярно оплачивать ее услуги. Они или приезжали к ней на дом, или увозили ее в свои апартаменты либо в отель. Можно сказать, что она была хинетеройвысшей категории, эксклюзивной хинетеройили, точнее, женщиной, меняющей иностранных любовников и позволяющей себе делать выбор. Во времена нашего знакомства она была свободна. Почему? Да потому что устала подчиняться вкусам и капризам иностранцев, которые порой ведут себя грубо и по-скотски. Ей захотелось устроить себе небольшие каникулы, отдохнуть, не думая о будущем. К тому же она скопила немного денег и могла какое-то время безбедно существовать.