Читаем В атмосфере любви онлайн бесплатно

В юности Карен Темплтон-Берджер мечтала стать балериной. По ряду причин мечта осталась неосуществленной. Но театр не отпускал, и она занялась дизайном театральных костюмов и декораций.

С 1996 года Карен полностью посвятила себя писательскому труду. Сейчас она живет в Альбукерке, штат Нью-Мексико, с мужем и пятью детьми. «В атмосфере любви» — ее первый роман, написанный специально для серии «Скарлет».

— Какой чудесный запах! Я умер и попал в рай, или же Мэгги опять испекла то самое шоколадное печенье, которое никто не умеет готовить, кроме нее?

Гвин резко вскинула голову, едва не поперхнувшись. От неожиданности надкусанное печенье застряло у нее во рту, как письмо в щели почтового ящика.

Он здесь!

— Алек! — в унисон воскликнули бабушка и Мэгги.

Обе бросились навстречу молодому человеку, которого ее дед и бабка давно уже считали своим приемным внуком. Гвин торопливо жевала печенье, глядя, как ее щуплая бабушка и гораздо более рослая и крепкая экономка Мэгги восторженно обнимают вошедшего. Эти бурные проявления радости опровергали все стереотипные представления о сдержанности и замкнутости, якобы свойственной всем без исключения уроженцам Новой Англии.

— А почему ты дома, Алек? — спросила бабушка, приглаживая рукой серебристые прядки. — Я думала, ты все каникулы будешь преподавать в летней школе.

Хотя волосы Эйлин Робертс давно поседели, на ее лице, несмотря на семьдесят лет, почти не было морщин. Светло-карие глаза пожилой женщины смотрели на приемного внука с нескрываемым обожанием.

Услышав теплый смех Алека, Гвин непроизвольно поджала пальцы босых ног под кухонным столом. Давясь, она наконец проглотила печенье и залпом выпила полстакана молока. В конце концов, мне всего лишь шестнадцать и слишком рано думать об этом.

И к тому же она слишком умна, чтобы позволить Алеку или кому-то другому догадаться о том, что она чувствует. И о том, что он единственный человек, на которого она реагирует подобным образом.

Как будто ему не все равно. Он уже две минуты как дома и до сих пор не обратил на нее внимания. Вот если бы у нее была большая грудь. Или голубые глаза. Вот тогда бы он заметил. Может быть…

— Не волнуйтесь, меня не выгнали. Я по-прежнему собираюсь преподавать, — сказал Алек, отвечая на вопрос. Ласково обняв старушку за хрупкие плечи, он подвел ее к буфету. Туда, где стояло блюдо со знаменитым печеньем. Так и не взглянув на Гвин, Алек взял печенье и с удовольствием отправил в рот.

— Занятия в летней школе начнутся только через две недели, — жуя, пояснил он. — Я решил провести их дома. Экзамены были чертовски утомительными, и мне нужен отдых.

Чертовски утомительны. Типичное выражение Алека.

Облокотившись о стол, Гвин задумчиво подперла щеку ладонью. Если честно, то она ведет себя, как двенадцатилетняя девчонка, тайком вздыхающая о каком-нибудь киноактере.

Но кто сможет упрекнуть ее за это? Разве он не стоит того, чтобы о нем вздыхали? Она скосила взгляд в сторону Алека. Легкая спортивная куртка, рубашка с расстегнутым воротом, рыжеватые волосы, подстриженные короче, чем обычно (видимо, на лето, решила Гвин), классические черты лица. И очки в черепаховой оправе, единственная деталь, которую она была согласна изменить в облике того, кто так волновал ее сердце.

Алек по-прежнему не замечал ее. Гвин снова вздохнула. Ее слишком большой, чтобы быть красивым, рот скривился от досады. Господи, да что это с ней?

Заметив на себе хмурый взгляд Мэгги, Гвин выпрямилась и стряхнула с платья крошки. Видимо, Мэгги считает, что она опять ведет себя неподобающим образом. Как та говорит, «таращит глаза». Привычка, от которой Мэгги и Нана, как звала бабушку Гвин, отчаялись ее отучить. Гвин уже хотела было отвернуться, но в этот момент Алек наконец-то посмотрел на нее.

И все пропало.

Глаза манящего зеленого цвета, цвета лесной чащи, влекли ее к себе. Ее дом, подумала она с меланхолической грустью первой любви, вовсе не эта столетняя гостиница, где она жила с детства. Ее дом — в его глазах. Но Алек никогда не узнает об этом. Она ему не скажет…

— Привет, Сверчок, — негромко сказал он, и от его улыбки словно какая-то пружина начала закручиваться тугим завитком. — Разве ты не рада, что я приехал?

И он широко развел руки.

Не успев сообразить, что она делает, Гвин вскочила из-за стола и бросилась в его объятия. Она обвила руками его шею, потом привстала на цыпочки и поцеловала в губы, прижимаясь к нему всем телом.

Она буквально спиной почувствовала, что те, кто наблюдал за этой сценой, безмолвно открыли рты. Но и тот, кто стоял перед ней, был ошеломлен не меньше.

Алек мягко разнял ее руки и отступил на шаг. Он улыбался ей — как обычно, как в детстве. И все-таки на этот раз улыбка была чуть-чуть другой и зеленые глаза тоже смотрели иначе. В их темной глубине было нечто, чего Гвин не могла понять. Хорошее, плохое — этого она тоже не знала. Но все ее тело начало беззвучно гудеть. Это было опасно — еще опаснее, чем все остальное.

— Сверчок… — выдохнул Алек.

Его голос слегка дрожал. Гвин смотрела на него округлившимися от удивления глазами. Неужели он чувствует то же самое — этот неслышный гул, эту невидимую дрожь? Но Алек перевел взгляд на ее наряд. Его улыбка дрогнула.

— Что я вижу? Ты надела платье? С тобой все в порядке?

Гвин приложила все силы, какие у нее только были, чтобы не покраснеть. Она рассмеялась, хрипловато и слегка натянуто, потом отступила на шаг назад и повернулась кругом. Тонкий полупрозрачный шифон взвился вокруг ее ног, атласная нижняя юбка всколыхнулась, легко щекоча кожу.

— Мне сшили его по случаю свадьбы Элли Стоун. А сегодня Нана заставила меня примерить его. — Гвин одной рукой откинула назад волосы, отчетливо понимая, что этот жест получился неожиданно женственным (что было совсем не характерно для нее) и в то же время робким (что было весьма некстати). — Что скажешь?

— Пожалуй, дедушке следует получше присматривать за тобой, — странным голосом сказал Алек. — Ты становишься слишком хорошенькой. Держу пари, что у тебя нет ни одного свободного субботнего вечера.

— Да, ей все время звонят, — вставила Мэгги, подняв голову от раковины, где она мыла противни из-под печенья. — А она…

— А мне ничего не остается, как выбирать те предложения, которые мне больше нравятся, — перебила Гвин, бросив на Мэгги предостерегающий взгляд. Она вскинула голову и положила руку на угловатое бедро. Затем изобразила на лице пресыщенную улыбку, предназначенную Тому-Кто-Так-Невнимателен. — Меня даже приглашали на выпускной бал старшеклассников, — сказала она.

И с удовлетворением отметила, как поползли вверх его брови. Он назвал меня хорошенькой, стучало у нее в голове.

— И ты действительно ходила на бал?

Ему это в самом деле интересно, или он спросил из вежливости? Поверил ли он в то, что мальчишки все время приглашают ее на свидания?

— Ходила, — ответила за нее Нана, обнимая Гвин за талию. Даже босиком Гвин была на два дюйма выше бабушки. — Правда, нам пришлось долго успокаивать дедушку, — добавила старушка.

Алек снова с улыбкой посмотрел на Гвин.

— Поппи по-прежнему чрезмерно строг?

— Я была, наверное, единственной девушкой на балу, которой было велено вернуться домой до полуночи, — сердито сказала Гвин, скрестив на груди руки.

То, что сделал Алек в ответ на ее слова, было просто возмутительным: он протянул руку и пощекотал ее под подбородком!

— Перестань дуться, Золушка ты наша. У тебя все еще впереди. Не спеши стать взрослой.

И не обращая больше на нее никакого внимания, он засунул руки в карманы брюк и вразвалку — да-да, именно вразвалку — направился к Мэгги. Прислонившись к буфетной стойке, он завел с экономкой увлеченную беседу о делах соседей и о том, что произошло здесь за то время, пока он отсутствовал.

Гвин продолжала стоять со скрещенными на груди руками. Она была готова убедить себя — хотя бы на мгновение — в том, что ненавидит Алека. В первый раз за всю свою сознательную жизнь она была не в состоянии разобраться в своих чувствах, не знала, как действовать, что предпринять. Да, ей звонят приятели. Не так часто, как можно было подумать со слов Мэгги. На самом деле она редко ходила на свидания. Одноклассники и даже старшеклассники в школе — они все еще такие дети. Грубые, неотесанные мальчишки.

Но теперь ей стало ясно и другое: Алек по-прежнему не воспринимает ее всерьез. Для него она — девчонка, школьница. Что-то вроде младшей сестры. Глупо было надеяться, что он когда-нибудь посмотрит на нее другими глазами.

Тут ее собственные глаза защипало от слез. Гвин резко повернулась и направилась к выходу. Но прежде чем успела выйти за дверь, бабушка схватила ее за руку.

— Куда ты? — спросила она негромким ласковым голосом.

— Пойду сниму это платье, Нана, — с усилием проговорила Гвин и откашлялась.

— Что с тобой, детка? — Взгляд карих глаз был удивительно теплым, полным доброты. Гвин всегда поражал этот контраст между бабушкой и дедушкой. Голубые глаза дедушки всегда смотрели холодно, неумолимо. — Нечего расстраиваться, — сказала бабушка и ласково потрепала внучку по щеке. — От судьбы не уйдешь.

И без дальнейших объяснений она вернулась к своим кухонным делам. Несколько секунд Гвин смотрела на добрую старушку, озадаченно сдвинув брови, и пыталась понять, что же та хотела сказать. Потом вдруг заметила, что за ней наблюдает Алек. Она вскинула взгляд — всего лишь на мгновение, но этого мгновения было достаточно, чтобы увидеть в его глазах растерянность.

Гвин снова повернулась и на этот раз действительно вышла из кухни, прошлепала босыми ногами через холл и затем пустилась бегом наверх, через три пролета устланной ковровой дорожкой лестницы в свою спальню в мансарде. Только оказавшись внутри и захлопнув за собой дверь, она дала волю слезам.

— Не бойся, Алек Уэйнрайт, — пробормотала она, вытирая кулаком слезы. — Я не собираюсь бегать за тобой, как щенок, который хочет, чтобы его приласкали. Нет, сэр. Эта леди, — она стукнула себя кулаком в грудь и едва не закашлялась, — не позволит ни одному мужчине стать предметом своей неразделенной любви.

Поймав свое отражение в старинном зеркале, Гвин подошла ближе. Уперев руки в угловатые бока, она принялась рассматривать свою по-мальчишечьи худощавую фигуру. Нет, сэр, повторила она про себя, шмыгнув носом. Пусть у меня нет груди, но зато у меня есть гордость.

Она и представить не могла, что он так изменился.

Пытаясь успокоить бьющееся сердце, Гвин остановилась в полутемном коридоре у задней двери, тихо стянула с рук перчатки и засунула их в карманы теплого стеганого жилета. Она радовалась тому, что он ее не видит. Пока не видит.

Алек был всего лишь в нескольких шагах от нее. Он стоял, облокотившись о регистрационную стойку, и был настолько увлечен телефонным разговором, что все еще не замечал ее пристального взгляда. Бледный свет, льющийся из окна, поблескивал на его густых, поразительно длинных — для него — волосах. Когда-то рыжие, за прошедшие годы они приобрели насыщенный каштановый цвет. Мягкий шерстяной свитер цвета вереска обрисовывал широкие плечи. Вся его фигура выглядела гораздо внушительнее, чем в ее воспоминаниях.

Она два года не была дома. И четыре года не виделась с Алеком. Все, что связывало их в эти годы, — открытки на Рождество и на дни рождения да несколько случайных телефонных звонков. И вот в одно мгновение четыре года превратились в четыре дня.

Гвин судорожно перебирала в уме подходящие фразы для того, чтобы начать разговор. А ведь она знала, что так и будет. Говорила себе, что ничего не поможет. Ей не надо было возвращаться. Никогда. Если бы существовало другое место, куда она могла бы поехать, она бы не вернулась.

И Алек — это только часть проблемы.

Вестибюль был пуст, впрочем, в этом не было ничего удивительного, учитывая, что осталась неделя до дня Благодарения. Тишину нарушали только отрывочные фразы телефонного разговора да потрескивание поленьев в камине. Свинцовое небо грозило снегопадом. Было не то чтобы холодно, но промозгло и сыро, особенно на ветру, который непрестанно дул с озер. Гвин знала, что постояльцев сейчас в гостинице нет. Впрочем, это было не совсем так — Мэгги упоминала о двух пожилых сестрах-близнецах, которые жили здесь уже третий месяц, причем за уменьшенную плату. У Гвин не хватило смелости сказать Мэгги, что это все-таки гостиница, а не пансионат.

Еще одна проблема, которую ей предстояло решить. Одна из многих проблем, подумала Гвин и тяжело вздохнула, оглядывая вестибюль, который когда-то был таким уютным. Неудивительно, что дела в гостинице идут столь плохо. Стены, в прошлом чистого кремового цвета, теперь выцвели до грязно-серого оттенка, какой бывает у воды, в которой мыли посуду. Несколько диванов и кресел с изношенной обивкой в тускло-коричневых тонах уныло жались друг к другу. Полдесятка расстеленных перед диванами восточных ковриков местами вытерлись до основы. Одно дело — антикварная мебель, и совсем другое — просто старье. Пока Гвин жила в гостинице, она не замечала этих признаков медленного повседневного обветшания. Но изменения, произошедшие за четыре года, буквально бросались в глаза. Еще немного — и это место придет в полный упадок.

Ее раздумья были прерваны громким смехом Алека, который все еще разговаривал по телефону. Смехом, от которого она невольно встрепенулась. С кем это он разговаривает? С подружкой? С бывшей женой? Его брак с Сарой Прют длился около двух лет, но Гвин знала, что уже больше года после этого он был один. Она сделала осторожный шаг вперед, решив, что, если разговор происходит в вестибюле, никто не сможет упрекнуть ее в подслушивании. Хлипкая половица предательски скрипнула, Алек повернулся, и… улыбка осветила его лицо. Он повесил трубку, даже не попрощавшись.

— Сверчок!

Услышав это детское прозвище, Гвин непроизвольно съежилась. Но уже в следующую секунду Алек, с грохотом хлопнув откидной дверцей, вышел из-за стойки, в несколько больших шагов преодолел разделявшее их расстояние и заключил ее в широкие объятия. Гвин показалось, что она слышит, как у нее хрустнули косточки. Ноги повисли в нескольких дюймах от пола. Она сделала резкий короткий вдох, и от смешанных запахов дыма костра, свежей хвои и одеколона у нее закружилась голова.

Он опустил ее на пол и отстранился на расстояние вытянутых рук. От улыбки вокруг его теплых зеленых глаз побежали мелкие морщинки.

— Мы ждали тебя только на следующей неделе!

Гвин заметила, что он наконец-то избавился от тех ужасных роговых очков, и молчаливо одобрила новые, в тонкой металлической оправе.

Тридцать лет определенно были ему к лицу. Черты лица стали мягче, исчезла угловатость школьных лет. Но озорные искорки, хотя и неяркие, все еще мелькали в глазах, а улыбка была открытой, как всегда. И такой же неотразимой.

Да, время лечит не все, с грустью подумала Гвин. Она вдруг поняла, что тогда хотела сказать ей бабушка. Видимо, Алек Уэйнрайт — не ее судьба. Никогда не был и никогда не станет. И если ее сердце смирится с этим, все будет хорошо.

— Верно, я собиралась приехать позже, — подтвердила она, улыбаясь в ответ на его улыбку. — Но у меня появилось несколько свободных дней.