Читаем Уральские стихи онлайн бесплатно
Константин Мурзиди
ЖИВОЙ ГОЛОС ПОЭТА
* * *
НАСЛЕДСТВО
СЛОВО
ОТТЕНОК
ПРИЗВАНИЕ
ЧУВСТВО
ЮНОШЕ
ГРАНИЛЬЩИКИ
ВО ЛЬДАХ
ОБЛАКО
ПИСЬМО
УПОРСТВО
* * *
ТИШИНА
ШАГИ БОЙЦОВ
КРУЖКА
* * *
В ТЕСНОЙ ЗЕМЛЯНКЕ
* * *
* * *
У СТАНКА
* * *
МАСТЕР
ДЕТАЛЬ
УТРЕННИЙ СВЕРДЛОВСК
В ГОРАХ УРАЛА
ДРУГУ
НЕВЕСТА
ЖЕНА
УРАЛЬСКОЕ СОЛНЦЕ
ВСТРЕЧА
* * *
ДОРОГА К МОРЮ
МАГНИТ-ГОРА
КАКОЕ У ПРАВДЫ ЛИЦО
СТРОИТСЯ ДОМ
ВДОВА
ГАРМОНИСТ
СТАРЫЙ ДОМЕНЩИК
ВОЗВРАЩЕНИЕ
* * *
РЕБЕНОК
ВЕЧЕРОМ
ШЕЛ СОЛДАТ С ФРОНТА
ТРИ ПОКОЛЕНИЯ
ВЕСЕННИЙ СВЕРДЛОВСК
УРАЛ-РЕКА
ГОРОД МАСТЕРОВ
ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ
ПОСЛЕДНИЙ СОВЕТ ГРАНИЛЬЩИКА
КОЛОКОЛ
* * *
К СТАНОВИЩУ ДРУЖБЫ
* * *
МЕДАЛЬ
ЕДИНСТВО
ПРИЗНАНИЕ
СТАРОМУ ДРУГУ
* * *
* * *
ПЕРВЫЕ РАДОСТИ
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
* * *
ДУМА РОВЕСНИКА
МУСА ДЖАЛИЛЬ
* * *
ВЕЧЕРНИЕ МЫСЛИ
* * *
* * *
РАБОЧАЯ ЧЕСТЬ
* * *
* * *
* * *
* * *
КАРУСЕЛЬ
В ПУТИ
САМОЛЕТ ЛЕТИТ НА СЕВЕР
* * *
ВАГОН
КРАСНЫЙ ГАЛСТУК
Я ИЗ ЭТОГО ВЕКА
ЦВЕТА НАШЕЙ ОСЕНИ
* * *
ПИГМАЛИОН
* * *
ТЫ ГОВОРИШЬ МНЕ ПРО НЕГО
ЧУВСТВО ЯКОРЯ
* * *
НАГРАДА
* * *
* * *
* * *
ЛЕТНИЙ ДЕНЬ
* * *
СОЛНЦЕ
* * *
* * *
* * *
* * *
СТАРИК
* * *
* * *
МАШЕ БЕЗЫМЯННОЙ
УТРО НОВОГО ГОДА
* * *
ПОСЛЕДНЯЯ ЗАТЕСЬ
Константин Мурзиди
Уральские стихи
ЖИВОЙ ГОЛОС ПОЭТА
Именно так была названа рецензия Михаила Светлова на избранные стихи Константина Мурзиди, вышедшие в 1947 году в Свердловске. Он писал: «Очень трудно точно определить качества настоящего стихотворения. Поэт, мне кажется, определяет поэта по чувству зависти: «Почему не я написал это стихотворение?» Я завидую Константину Мурзиди». Он утверждал, что этот «областной» поэт идет не позади хороших поэтов, а рядом с ними, что лучшие его стихи могут войти в хрестоматию. И в этой связи с недоумением и огорчением отмечал и вопрошал: «Ни в одной антологии, посвященной 30-летию Октябрьской революции, Мурзиди нет. Почему? Ни в одной статье, посвященной достижениям советской поэзии, Мурзиди нет. Почему?»
Светлов, который отнюдь не был щедр на похвалы, признавал Мурзиди «действительно хорошим поэтом». И я с радостью ссылаюсь сейчас на высокий авторитет, чтобы с его помощью привлечь современного читателя к стихам автора этого сборника, чья поэтическая слава, увы, значительно меньше его поэтических заслуг. В том убедится, надеюсь, каждый вдумчивый читатель.
Мы отнюдь не собираемся умалять значение поэтической версификации, но скажем, что сама по себе она мало чего стоит, если не стала живым голосом поэта. Живым–значит естественным, искренним. Что может быть ценнее?!
Не потому ли, встречаясь с рассудочно–холодными стихами, оснащенными порой самой новейшей, так сказать, техникой, мы равнодушно проходим мимо них, предпочитая другие, не со столь «современной» поэтической обувкой, но трепетно–живые, взволнованные и волнующие.
Напомним афористичные строки великого революционера стиха:
Немолод очень лад баллад,
но если слова болят
и слова говорят про то, что болят,
молодеет и лад баллад.
Слово «болящее» — и есть то живое слово, от которого молодеют старые поэтические лады. И это понятно. Известна истина: нужно пламенеть, чтобы воспламенять. Поэтические румяна и белила, как бы ими искусно ни пользоваться, всегда останутся лишь румянами и белилами; они не способны скрыть пороков равнодушия, того самого, о чем писал поэт: «Все входящие срифмуют впечатления и печатают в журнале в исходящем».
На этом негативном фоне зримее и ярче вырисовываются достоинства поэзии Мурзиди, которые и делают его истинно хорошим поэтом.
Но живой голос — живым голосом. Важно, конечно, что он вещает, про что «болят» слова.
Бывают ведь живые, но мелкотравчатые, эгоистичные стихи, не представляющие общественного интереса, годные, как говорится, только для «внутреннего» употребления. В них «я» и «мы» — на разных полюсах; они настолько отдалены друг от друга, что и речи не может быть о читательском сопереживании. Они антагонистичны.
Некоторые товарищи склонны представить дело таким образом, будто бы кто–то покушается на саму лирику. А раз так, то ее следует защищать. В действительности же тут вопрос совершенно в другом:
В поэзии Константина Мурзиди «я» легко переходит в «мы» и «мы» в «я». И не только тогда, когда поэт говорит о людях и событиях мирового звучания, а и тогда, когда он исповеднически говорит о сугубо, казалось бы, личном. В этом личном — та же идейно-нравственная основа, что и в «общем».
Что же это за основа? Какова ее природа?
Если потребуется определить ее одним словом, то можно сказать
Здесь, следовало бы, конечно, приводить строки и строфы из Мурзиди. Случается ведь так, что рассуждения о поэте повисают как дымы, когда касаешься самой фактуры стиха; она нередко явно противоречит умозаключениям. Дабы утвердить читателя в мысли, что наши рассуждения не голословны, что они покоятся на прочном фундаменте действительности, процитируем хотя бы одно лирическое восьмистрочье поэта, которое, на наш взгляд, довольно объемно характеризует его творчество:
Половину сердца отдаю.
Не берешь? Всего отдать не смею,
Безраздельно я им не владею.
Я боец. И каждый день в бою.
Без него нельзя — крута дорога.
Отдаю полсердца и молю:
Если ты подумаешь немного,
То поймешь, как я тебя люблю…
Свойственная Мурзиди добродушная, лукаво–ироническая интонация не приглушает серьезности им сказанного, а делает его более разительным, контрастным. Половина сердца, в данном контексте, куда больше, нежели все сердце в иных других стихах.
Мы уже ссылались на Светлова. Сошлемся и на Илью Сельвинского, который писал о стихах Мурзиди, посвященных рабочему подвигу Урала: «Так поэтически и философски может воспринимать прозу, вернее поэзию производства, только советский человек. И так воспринимает ее герой стихов Мурзиди — труженик, созидатель».
Героем многих стихов Мурзиди является, несомненно, сам Мурзиди. Лирика переплетается с эпикой и эпика с лирикой, являя собой органически единый сплав.
Не впали ли мы, однако, в апологетический раж? Думаем, что нет; мы не назвали автора этой книги поэтической звездой первой величины. Но разве только они украшают небо?
Если мы уж обратили свой мысленный взор к небесным светилам, то, продолжив свое сравнение, скажем, что подобно тому, как обычное наше небо не усеяно сплошь звездами первой величины и не одни они составляют его красу, так и поэтическое небо тоже немыслимо без множества разновеликих звезд. Все они достойны внимания и признания.
Константин Мурзиди умер сорока восьми лет от роду, в 1963 году. Талантливая звезда его поэзии не закатилась. Ее живой свет — голос не иссяк, не умолк. Он и сейчас идет от сердца к сердцу. Подтверждение тому — настоящее издание. От души рекомендуем его читателю.
* * *
Чем пахнет дым весеннего костра?
Я знаю — детством… Перед Первым мая
Костер дымится посреди двора,
И, грустный, ничего не понимая,
Растерянный, пытаюсь я постичь,
Как это вдруг дымок весенний может
Напомнить день, что был когда–то прожит.
Охотнику припомнилась бы дичь,
Зажаренная на костре вечернем,
А рыболову — вкусная уха,
Геологу — стакан из лопуха,
И все это имело бы значенье…
Где ты, мой друг? Нам встретиться пора.
Молчание тревожить начинает…
Скажи мне, что тебе напоминает
Дымок весенний посреди двора?
НАСЛЕДСТВО
Нам хорошо. Лежит земля большая —
Земля широких дымчатых путей —
Курганами, стенами крепостей,
Столетними дубами окружая.
И кажется, достаточно шагнуть —
И ты коснешься в сумеречном свете
Чужой шинели, ощутив тот ветер,
Что смог ее когда–то распахнуть.
И хорошо мне в этом окруженьи,
Где локоть к локтю сдвинуты века,
Где, продолжая старое сраженье,
Уже вступают новые войска.
Мой дом богат. Я берегу наследство,
Поэтому мне дороги равно
И песенки, заученные с детства,
И образы, любимые давно.
Они со мной, в больших и крепко сшитых
И также крепко стиснутых томах…
Наверно, очень холодно в домах
Высоких, неуютных, необжитых.
Наверно, очень трудно сознавать,
Что в доме невозможно обогреться,
А если вдруг придется воевать,
То не на что рукою опереться.
Мой дом богат. За мной отцы и деды.
Лежит, с утра дорогами пыля,
При нас уже узнавшая победы,
До нас еще обжитая земля!
СЛОВО
Ты больше года ждешь меня, Светлана,
Как ждут больших, но очень редких встреч,
И, обращаясь к зыби океана,
Лишь наши льдины просишь поберечь.
— Ласкай ее, но сильным дуновеньем
Суровых ласк ее не растопи,
Не раздави при первом столкновеньи,
А если можно, более скрепи.
Но океан штормами отвечает…
Ты ждешь меня к домашнему огню,
Ты слово ждешь, а я привык к молчанью —
Придет оно, и я не прогоню.
Когда уйду из ледяного плена —
Смогу на юго–запад повернуть,
Ворваться в дом, раскрыть пальто мгновенно
И свежим ветром на тебя пахнуть.
И дрогнешь ты от ветра ледяного
И вдруг поймешь, что я не просто скуп,
Что есть движенья посильнее слова,
Которое давно уже готово
Слететь с моих полураскрытых губ.
ОТТЕНОК
Дом возведен, и мастер кроет крышу,
Поднявшись надо мною высоко,
И я внизу его удары слышу —
Железо гнет уверенно, легко,
Скрепляет лист одним ударом точным,
И дела нет ему до красоты:
Она придет и ляжет на листы
Росой, снежинкой, лепестком цветочным.
Прекрасное сопутствует всегда
Простым и ясным истинам — мгновенно,
Коснется их и, словно без труда,
Им придает какой–то свой оттенок.
ПРИЗВАНИЕ
Кто нам сказал, откуда мы могли
Узнать, что смерть почетна лишь в походе,
Во льдах на ледокольном пароходе,
В песках пустыни, на краю земли?
Такая смерть запомнится, и это
Известно нам с мальчишеской поры…
А где же будут умирать поэты,
Монтеры, сталевары, гончары?
Неужли им, когда проглянет проседь
И незаметно скажутся года,
Неужли им свое призванье бросить
И двинуться куда–нибудь — туда?
Легко ль поэту оттолкнуть бумагу,
Перо забыть, утратить мастерство
И в новом деле проявить отвагу
И смерть найти, достойную его!
Пусть он уйдет с ледовым караваном,
Но ведь работа — плоть его души:
Она его найдет за океаном,
Притащит и потребует: пиши!
И у стола, вернувшись из побега,
Он головой на руки упадет
И лишь под утро к сердцу человека
Кратчайший путь, измучившись, найдет.
Ни в чем нельзя идти до половины —
Ведь в каждом деле, в каждом ремесле
Свои высоты и свои глубины,
Не знающие равных на земле.
И ломка льдов на ломку строк похожа,
Песок пустыни схож с пустым листом.
Чем дело ближе, тем оно дороже,
Тем смерть почетней, но о ней потом…
Штык должен поломаться, но в сраженьи…
Когда сраженный падает в дыму,
Последнее предсмертное движенье
Он отдает призванью своему.
ЧУВСТВО
Ты возмужал. Мужают от любви.
Тебе даны и нежность и суровость.
Легко и трудно! Крикни, позови,
Открой им романтическую повесть.
Навстречу ветру двинь свое плечо —
Уму теперь не выдержать удара…
Так возникает ощущенье дара,
Которого не чувствовал еще.
Ваятелем, художником, поэтом?
Достать резец, достать кусок холста,
Достать перо, бумаги пол–листа —
И все готово — дело только в этом.
И все тебе смешно, что до сих пор
Ты собственного дара не заметил.
Большой и трудный разрешился спор
И всем своим противникам ответил.
А мир вокруг полночный, голубой
И нет минуты лишней догадаться,
Что это будет вечно повторяться,
Что было так со всеми, как с тобой
ЮНОШЕ
Не думаешь ли ты, что иногда
Я молчалив не вовремя, не в меру?
Ты возмужаешь и в мои года
Последуешь такому же примеру:
Уедешь в даль и не пришлешь письма,
И женщина — она поймет сама,
Что стал давно скупой военной сводкой
Твой трудный день, а ночь — такой короткой.
Она поймет — не время отвечать;
Враги, как видно, долго не сдавались,
День к вечеру, бойцы навоевались,
Наговорились, можно помолчать.
Она поймет — продлит в молчаньи сроки
И под конец придумает сама
Рассказ о том, что два твои письма
Случайно затерялись по дороге.
Оставив все, уйдет за город в степи
Забыться, посмотреть на облака,
На те, что ты, быть может, видел в небе,
Теряя след ружейного дымка.
И в самом деле — ты ль их не заметил,
Когда они летели над тобой?
То было в полдень, начинался бой,
И ты на выстрел выстрелом ответил.
И посмотрел в ту сторону, туда,
Где облака, мелькнув над ними, скрылись…
И дни и годы многие забылись,
А этот будет памятен всегда.
ГРАНИЛЬЩИКИ
В куске слюды, в слоистом сланце
Чуть виден крупный изумруд.
В тугой зажим его берут,
Чтоб спять с него слоистый панцирь.
Сначала бережно иглой
Снимают с камня первый слой.
Потом еще — и ярче зелень,
Свет камня мягче и теплей…
Как на листке среди полей,
На нем, казалось, пыль осела,
Но рукавом ее сотру —
Он станет гуще и темнее…
За слоем слой — кристалл крупнее,
И вот наградою за труд,
Откинув свой прозрачный панцирь,
В ладони, пыльные от сланца,
Зеленый выпал изумруд.
И то, что мастеру казалось
Еще не понятым, пока
Прохлады камня не касалась
Его горячая рука,
Теперь представилось точнее,
А мысль — живее и ясней,
И, прежде робок перед нею, —
Он возвышается над ней.
Отдавшись надолго исканьям,
Упрямо занят он одним —
Строеньем маленького камня,
Его разгадкой.
Перед ним
Лежит кристаллик аметиста.
Да вот он с пятнышком, смотри, —
Чуть–чуть расплывчатым, цветистым,
Сгущенным в капельку внутри.
Вот тут и надо в камне крепком
Наметить так свеченья нить,
И так сточить его о трепел,
И так умело огранить,
Чтоб эта капелька цветная
Сама по камню разлилась.
И он возьмет, —
он это знает, —
Как прежде брал, над нею власть.
Тогда ты глянешь на природу,
Уже на все ее черты,
Сквозь фиолетовую воду
Какой–то высшей чистоты.
ВО ЛЬДАХ
Лететь в туман и, обойдя скалу,
Врубиться в лед и вот с жестяной
кружкой
Пред камельком забыться на полу,
Потом, очнувшись, помешать золу,
Пройти к иллюминатору, подушкой
Заткнуть его и вновь присесть в углу.
Не каждому такое… Ничего, —
Настанет март, откроется дорога,
Ты выберешься в мир, но для того,
Чтоб осмотреться, отдохнуть немного.
Тогда ты вспомнишь чертову скалу,
И еле обозначится в углу
Тот камелек, та ледяная кружка,
Которую ты уронил в золу,
Иллюминатор палубный, подушка,
Теперь уже примерзшая к стеклу.
ОБЛАКО
Когда я вдруг подумаю о войнах,
Я вижу степь и облако над нею…
Оно одно из самых беспокойных,
Становится все больше, все темнее.
И, легкости в полете не теряя,
Клубясь и перестраиваясь, крепнет —
Порывистое, синее по краю,
С едва заметной молнией на гребне.
В тот день, когда пошли мы в наступленье,
Пошли впервые, приминая стебли, —
В тот день я видел ясень в отдаленье
И грозовое облако над степью.
Скажу друзьям и знаю — буду понят:
Они на миг дела свои отложат
И что–нибудь совсем другое вспомнят —
Шинель в снегу, снега в лесах, быть может...
ПИСЬМО
Письмо его написано в пути.
Оно сквозит любовью неподкупной…
То мелко, неразборчиво почти,
То чересчур размашисто и крупно,
Ложились на листочке небольшом
Строка к строке — и все с наклоном разным.
Две первых строчки написал он красным,
