Читаем Упрямый горизонт онлайн бесплатно

Эта книжка — не только для Санечки, но и для Танечки, и для Ванечки, и для Манечки… Очень много на свете разных имён, но все они не поместились бы в этой книжке.

Почему же всё-таки книжка для Санечки?

Потому, что Санечка — самый знакомый автору человек.

У каждого свои знакомые.

И если хочешь, ты можешь вместо Санечки подставить своё имя или имя своего знакомого человека. Это будет справедливо, потому что книжка написана и для тебя, и для твоего знакомого, и для всех. Просто для всех имён в ней не хватило места.

Ты знаешь, чего на свете больше всего?

Муравьёв?

Нет, не угадал.

Листьев на деревьях?

Капель в море?

Песчинок на пляже?

Не угадал, не угадал, не угадал!

Почему?

Потому что больше всего на свете этих самых «почему?».

И не только «почему?», но и «где?», «когда?», «кто?», «как?» и других самых разных вопросов.

Не успеешь проснуться, открыть глаза — а они уже склоняются над тобой вопросительными знаками:

— Почему у курицы две ноги, а у собаки четыре

— Кто самый быстрый?

— Что внутри Земли?

— Не надоедает ли деревьям стоять на одном месте?

— Где у змеи кончается шея и начинается хвост

— Какой город самый лучший?

— Когда бывает можно то, что нельзя?

Вопросов много, только некому отвечать. Все ещё спят, рано отвечать на вопросы…

Но вот дверь открывается, и в комнату входит…

Кто входит?

Вопрос!

— А ты почему не спишь? Почему так рано проснулся?

Откуда знать, почему ты не спишь? Просто — не спится.

Может, из-за этих самых «где?», «когда?», «почему?» и не спится. Если б их не было, можно было бы спать, как медведь: всю зиму не просыпаться.

Интересно: как это медведь спит, что он всю зиму не просыпается? Почему он не просыпается?

Волк — просыпается.

Заяц — просыпается.

А медведь — не просыпается…

Если бы медведь хоть раз об этом задумался, он бы, наверное, так легко уже не уснул.

Это были длинные-предлинные времена. Ещё их можно назвать долгими-предолгими временами. Так будет даже правильней, хотя долгие времена не короче длинных времён, а длинные времена тянутся, как правило, долго.

Может быть, прошло миллион тысяч лет, а может, тысяча миллионов, что, в сущности, то же самое, а Санечка всё не рождался и не рождался, и это ему надоело, и он пришёл к Самому Главному По Тем Временам Управляющему и сказал, что сколько можно ждать, что все уже родились, а он, Санечка, почему-то всё не рождается

Главный Управляющий По Тем Временам был Динозавр, что означает Страшный Ящер. Он был похож на ящерицу, которая проглотила слона и теперь, встав на задние лапы, высматривает второго. И этот Страшный Ящер по имени Динозавр сказал: — Санечка, если я тебя до сих пор не проглотил, то это лишь потому, что ты ещё не родился. Так что пользуйся этим и жди.

И Санечка продолжал ждать, хотя ему, конечно, было обидно. И как же не будет обидно, когда на земле кто только не рождается, а человеку родиться не дают.

Санечке было обидно не только за себя, но и за всё человечество, потому что на всей земле в то время не было ни одного человека.

И прошло ещё много лет. Управляющий Динозавр удалился на покой, сдав дела другому Управляющему, другой сдал третьему, и, когда Санечка снова напомнил о себе, его встретил Саблезубый Тигр, то есть Тигр, у, которого зубы были как сабли.

— Может, мне уже пора? — спросил Санечка, с интересом поглядывая на сабли. — Как бы мне не пропустить мою очередь…

— А сабля у тебя есть? — Управляющий покачал головой: — Без сабли рождаться не советую.

— Мне дедушка купит саблю…

Саблезубый Тигр раздвинул свои сабли в улыбке:

— Дедушка? А где он, твой дедушка? Пусть сначала сам попробует родиться…

Разговор был окончен, и опять прошло много лет. Наступили другие времена, и Санечка пришёл к Самому Главному Управляющему Уже По Этим, Другим Временам и сказал:

— Да что ж это такое у вас творится? Не можете ребёнка пропустить без очереди?

— Был бы ты мамонтом, мы бы тебя пропустили, — сказал Управляющий, который сам был мамонтом и поэтому больше всех любил мамонтов.

Что тут было делать? Динозавры больше всех любили динозавров, тигры тигров, мамонты мамонтов, а Санечку некому было полюбить, потому что ни один человек на земле пока ещё не родился.

— Санечка, — успокоил его Управляющий Мамонт, — ты же разумный человек, говоря по-учёному — человек разумный. Подожди, когда наступят разумные времена, и тогда рождайся в своё удовольствие.

Долго пришлось ждать. Даже когда наступили разумные времена, Санечка долго ещё не рождался. До него ещё очень много людей родилось, без которых бы ему никак на свет не родиться.

И когда очередь Санечки, наконец, подошла, он ворвался в этот мир с таким криком, что давным- давно вымершие ящеры, саблезубые тигры и мамонты перевернулись в земле и сказали:

— Ну, вот. Кажется, наконец-то родился Санечка.

А разумный человек, по-учёному — человек разумный, который помог Санечке родиться, похлопал его по тому месту, из которого, по древним понятиям, у него должен был вырасти хвост, и поздравил Санечку с рождением. И бабушку его поздравил, и маму, и папу. И дедушку.

И дедушка, как деловой человек, сейчас же взял карандаш и бумагу и стал считать, сколько ж это Санечка ожидал своего рождения? И получилось, что он ожидал почти столько же, сколько и дедушка, хотя дедушка старше Санечки в пять миллионов раз. Потому что Санечке всего пять минут, а дедушке…

Но не будем это уточнять, чтоб не расстраивать дедушку.

Когда ты, Санечка, учился ходить, ты, конечно, заметил, что те, которые учили тебя ходить, сами уже ходили. И ты мог подумать, что они первыми научились ходить.

Но первыми научились не они.

И не их мамы и папы.

И не их бабушки и дедушки.

Люди, Санечка, очень давно ходят по земле, но даже и не они, не люди первыми научились ходить.

А кто же? — ты спросишь.

Может быть, слон?

Слон ходит хорошо, у него большие толстые ноги, но он тоже не первым научился ходить. Когда слона ещё и на свете не было, по земле уже ходили.

И знаешь, кто первый научился ходить?

Рыбы.

Только не те, которых ты видел в реке и в аквариуме, а древние рыбы.

В то время на суше ещё никто не жил, за исключением пауков и некоторых насекомых. Можно даже сказать, что они первыми научились ходить, но что это была за ходьба? Так, ползание. Ног-то много, а шага настоящего нет.

А у рыб и вовсе ног не было. И это, однако, их не смутило. Когда их родные озёра и реки высохли, а сами они оказались на суше, им ничего не оставалось, как учиться ходить.

На плавниках — а ходили. Авось разовьются ноги из плавников!

Сначала у них плохо получалось, они не ходили, а прыгали, и их можно было назвать лягушками, потому что, прыгая по земле, рыбы постепенно становились похожими на лягушек. Или на кого-то вроде лягушек.

Потом некоторые из них приспособились ползать и стали похожи на ящериц. Или на кого-то вроде ящериц.

И так, попрыгав, как лягушки, поползав, как ящерицы, рыбы стали ходить по-настоящему и постепенно превратились в лошадей, медведей, тигров, собак…

Сейчас даже трудно поверить, что собаки — бывшие рыбы (хотя они довольно хорошо плавают). И все звери, и все птицы, какие есть на земле, — это бывшие рыбы.

И даже мы с тобой — бывшие рыбы: потому у нас и кровь солёная, как солёное море. Сначала мы были рыбами. Потом прыгали, как лягушки. Ползали, как ящерицы. Бегали на четвереньках, как звери… Вот как много нужно пройти, пока научишься ходить по-человечески.

Очень много лет назад, когда ты, Санечка, ещё не родился, жил в городе Киеве человек по имени Нестор.

Греческое имя Нестор, если его перевести на русский язык, означает «вернувшийся на родину». Возможно, человек этот куда-то уезжал, а потом вернулся на родину, и поэтому всё, что происходило на его родине, было ему особенно интересно.

И этот человек, возможно, подумал:

«Ну хорошо. Я-то знаю, что происходит на моей родине. А как об этом узнают те, которые будут жить после меня? Например, Санечка, который родится почти через тысячу лет, — как он узнает, что происходило до него на нашей с ним родине?»

Так, возможно, подумал Нестор и забеспокоился. Всё же обидно, когда что-то делаешь, делаешь, а потом об этом забывают, как будто это и не делалось никогда.

И тогда Нестор стал писать летопись.

Не надо думать, что он писал её только летом.

Летопись — это такая книга, в которую записываются события многих лет. Вот почему её так называют.

Написал Нестор и о том, что прочитал в других летописях, которые были написаны до него. Чтобы мы с тобой, чего доброго, не подумали, будто до Нестора у нас не было никаких событий. Хороший летописец думает и о тех, кто жил раньше, и о тех, кто будет жить позже, он для того и пишет свою летопись, чтобы соединить тех и других.

Он — как связист между прошлыми и будущими веками:

— Двадцатый? Это двадцатый? Я — двенадцатый… Соединяю вас со вторым.

Было время, когда огонь разбойничал по лесам и больше ничем не хотел заниматься.

Он падал молнией на какое-нибудь высокое дерево и начинал его терзать, пожирать. Потом перебрасывался на другое, на третье дерево, — и вот уже целый лес бился в когтях огня.

Огонь тогда не бывал костром, он бывал только пожаром. А люди мёрзли и ели сырую пищу, потому что огонь, который мог бы их согреть и сварить им пищу, занимался только тем, что разбойничал.

И как ни трудился ветер, пытаясь его задуть, огонь только сильней разгорался. И как ни заливал его ливень, огонь выходил сухим из воды.

Однажды люди вынесли из пожара маленький огонёк. Его накормили сухими ветками, укрыли от дождя и ветра, он подрос и превратился в костёр.

Раньше он превращался в пожар, а теперь превратился в костёр.

Потому что никто не старался его погасить, а, наоборот, окружали его заботой.

И стало огню так тепло от этой заботы, что захотелось поделиться своим теплом. Чтобы и людям было теплее, чтобы пища им казалась вкуснее, чтобы им жилось веселее…

Вот почему так приятно посидеть у костра.

Однажды заспорили Ветер и Скала, кто на свете самый упрямый.

— Я самая упрямая! — сказала Скала. — Сколько веков ты на меня дуешь, а я стою.

— Нет, я самый упрямый, — сказал Ветер. — Сколько веков ты стоишь, а я всё равно дую.

Долго они спорили.

Уже и осень прошла, и зима.

Наступила весна, и из трещины в скале пробилась тоненькая былинка.

Пробилась — и стала тянуться вверх.

Дождь лил — а она тянулась вверх.

Солнце жгло — а она тянулась вверх.

— Вот кто самый упрямый, — сказала Скала. — Уж как я её не пускала, удерживала, а она всё равно пробилась.

— А я её гнул, рвал, сдувал, — вздохнул Ветер, — а всё-таки она тянется вверх.

— Из упрямства, — сказала Скала, — Лишь бы сделать по-своему.

А былинка всё поднималась и поднималась.

Она была очень упрямая.

Потому что она была живая.

Ты видишь сосну на Скале?

Это она, былинка.

В её ветвях отдыхает Ветер, в её тени прячется от солнца Скала, и оба они с гордостью говорят:

— Это она, наша былинка… А помнишь, когда она маленькая была? Ух, какая была упрямая…

Прибежала Тропинка к Дороге и остановилась в восхищении.

— Тётенька, как ты стала такой большой?

— Обыкновенно, — нехотя объяснила Дорога. — Была малой вроде тебя, а потом выросла.

— Вот бы мне вырасти! — вздохнула Тропинка.

— А чего хорошего? Заездят тебя, затопчут — вот и вся радость.

— Нет, не вся, — сказала Тропинка. — Пока я маленькая, меня далеко не пускают, а тогда бы я… ух как далеко ушла!

— Далеко? А зачем далеко? Так ведь можно и в вечную мерзлоту зайти, и в тропические болота…

— Вот бы мне зайти!

— Много ты понимаешь. Я вот до города дошла — и всё, с меня достаточно…

Поникла Тропинка и обратно в лес побрела.

«Достаточно!» Стоит ли ради этого быть дорогой? Может, лучше остаться тропинкой, навсегда затеряться в лесу?

Нет, не лучше, совсем не лучше. Просто Тропинка ошиблась на этот раз, просто она вышла не на ту дорогу.

Жили-были два короля, и было у них на двоих одно королевство. Маловато, но что поделаешь, если не хватает королевств? Королей больше, чем королевств, и, конечно, королевств на всех не хватает. Однажды король Нельзя Первый заболел, и король Можно Первый занял всё место на престоле. Раньше он занимал только половину, приходилось править в тесноте, а теперь расположился по-королевски.

И жители королевства тоже обрадовались.

— Можно нам по утрам не умываться?

— Можно!

— Можно зимой бегать без пальто?

— Можно!

— А можно вообще никого не слушаться и вообще ничего не делать?

— Можно! Можно!

Сразу видно, что король Нельзя заболел.

Перестали жители умываться, делать зарядку, а потом и в школу ходить. Только и знают, что бегают без пальто. Попростуживались, грязные стали, как поросята.

Так и ходят: простуженные, неумытые, необразованные: Самим и то смотреть неприятно.

А когда уж совсем невмоготу стало смотреть, начали выражать недовольство:

— У этого Можно всё можно, даже скучно становится.

— Из-за того, что камнями кидаться можно, по улице нельзя пройти.

Так и вспомнили про «нельзя», хотя король Нельзя был в больнице. Пожалели его, стали ему конфеты носить, чтоб скорей поправился.

Король Можно Первый хотел запретить: дескать, больному человеку не конфеты, а уколы нужны, — но не смог Можно Первый сказать «нельзя», он умел говорить только «можно».

Даже заболел от огорчения король Можно Первый.

А король Нельзя Первый тут кстати и поправился. Видно, не зря ему носили конфеты.

Вот было радости!

— Можно нам уже умываться?

— Нельзя!

— Можно в пальто бегать?

— Нельзя!

А в школу ходить? А слушаться?

Что ни спроси — всё нельзя.

Потому что король Можно Первый заболел и король Нельзя Первый занял всё место на престоле.

И что же получилось?

Раньше всё было можно, теперь всё стало нельзя а на самом деле всё осталось без изменения. Как ходили жители простуженные, неумытые и необразованные при короле Можно, так же ходили они и при короле Нельзя: необразованные, неумытые и простуженные.

Что было делать?

Хотели уже потихоньку носить конфеты королю Можно, но король Нельзя твёрдо сказал:

— Нельзя!

Он умел сказать «нельзя», в этом было его преимущество.

Хорошо, что больной король узнал про конфеты.

Он узнал про них — и сразу поправился. Потому что помогают не сами конфеты, а внимание. Если просто есть конфеты, можно ещё больше заболеть.

Выздоровел король, и опять стало можно жить, всё кончилось как нельзя лучше.

Сели короли рядом на престоле и стали делить между собой все «можно» и «нельзя».

— Обижать маленьких? Это тебе, Нельзя.

— Защищать маленьких? Это тебе, Можно.

Поделили короли все «можно» и «нельзя», и сразу жители стали умываться, ходить в школу, а камни старались поменьше бросать, чтоб по улице пройти было можно.