Читаем Умри, старушка! онлайн бесплатно

Вчера умер Коля. Почти как у Камю. Славненькое начало для потенциального молодежного бестселлера. (Меньше чем на бестселлер я не согласен.) По-хорошему, качественную книгу нельзя начинать с такого пафосного заявления, но других слов, с которых можно начать вспоминать тот день, у меня нет.

Вообще-то я уже привык (насколько можно в 24 года привыкнуть к похоронам приятелей) к подобного рода выходкам Таната, но как раз К. казался мне относительно спокойным, «небрутальным» персонажем. У него была хорошая работа, которая ему нравилась (в чем ее «хорошестъ» и заключалась), качественная коллекция компакт-дисков и кассет, а его книжным полкам я всегда завидовал. Еще он умел писать сильные и трогательные рассказы. Держа в руках трубку, из которой только что черным дроздом выпорхнула эта сногсшибательная новость (в самом прямом смысле. Когда я услышал слова «Коля Погиб», ноги у меня подкосились), я вдруг вспомнил, что у К. несколько лет назад умер отец. Это значит, что маленькая седая женщина с ясными глазами, обучавшая русскому и литературе некоторых моих дружков, теперь ОДНА. Я попытался представить себе всю степень этого одиночества, представить не получилось, но моя хандра из-за того, что мои друзья прожигают жизнь, пока я вкалываю, стала сразу выглядеть неискренней и натянутой.

Что-то, наверное, страшное тухлым яйцом расплылось у меня по лицу и по глазам тоже. (Какая глупая и ненужная банальщина. Не «что-то с.», а дикий стыд. Стыд за то, что всю жизнь хвастался перед задумчивым Коляном своими блядскими похождениями, что вспоминал о нем только когда хотелось выпить — а не с кем, и все такое…} Во всяком случае, лица моих коллег разом обратились на меня. (Не лица, а отвратительные хари маленьких людей, считающих, что их жизнь — это просиживание штанов в офисе турфирмы под командованием истерички — удалась. «Наш офис находится на Пушкинской площади!» — с гордостью сообщат вам на ресепшене). Вообще, в течение рабочего дня (рабочий день отнимает у человека 8 часов жизни. Лажа! Мой отнимает 9 с половиной) эти дырявые блины поворачиваются ко мне помногу раз. В этом офисе я ощущаю себя тигром в клетке и, как всякое запертое животное, ищу себе какие-то отдушины (например, подрочить в обеденный перерыв в санузле:)), могу начать петь противным голосом или разошлю по внутренней почте порнофотографии. Короче, со мной не соскучишься. Все так и ждут, что я щаз выкину.

И сейчас клерки внимательно изучают мое лицо, пытаясь догадаться, что за песец творится в моей обритой под ноль голове. Один здесь нормальный человек — Ирма, но она старше меня лет на 10 и потенциального ухажера во мне не видит. Тем более, что я получаю в три раза меньше. Жалко… И до Ирмы быстрее всех доходит (может, потому, что она сидит за соседним столом), что мне сейчас не до шуток.

«Сереееж, ты чего?» Она едва ли не единственный человек в городе, который называет меня по имени, а не по погонялу, и, странное дело, мне это нравится.

«У меня друг погиб… Очень близкий…» (Зачем я соврал? Конечно, мы много общались, читали друг другу свои вирши, по пьяни я мог вывернуть перед ним душу… Но друзьями, тем более близкими, мы никогда не были.)

Весь офис резко погружается в тоску по поводу Колькиной Смерти и всячески выражает мне соболезнования. Станиславский бы таких учеников отчислил бы на болт сразу.

И тут меня осеняет! Теперь я могу сорваться из этой клетки денька на два, и хрен кто мне чего скажет. Блиин! Как удачненько-то мне позвонили — РАБочий день только начинается, за окном даже эта стандартная июльская жара еще начаться не успела, а я, нацепив маску скорби, уже сипую на выход. Стыдно перед Колькой, еще стыднее перед Ирмой — она искренне за меня переживает, зато я урвал кусочек свободы (безделья?). Хрен кто мне чего скажет!!!!! А Колян, в конце концов, оценил бы изящество цинизма. Моему «цы» он всегда завидовал. В этом смысле мне вообще многие завидуют. Выйдя из офиса, я с наслаждением прикрыл за собой дверь и с наслаждением закурил. Сорвал с шеи удавку-галстук. Бессипа! Но за спиной раздается кавалеристский цокот секретарских шпилек: «Спай… Сергей! Вас к телефону!»

(Еб твою мать!) Шенген на проводе! (???????????) Твой брат звонит! (!!!!!!!!!!!!!!!!!)» Теперь уже топот издаю я. Бросаю сигарету (Блин, сиг же почти не осталось! Ладно, болт-ня, вернусь — подниму, докурю), мчусь к телефону и успеваю услышать только:

«Бруда, я в Германии! Погранцы — ЛОХИ!» — связь обрывается. Пес остался верен принципам тотальной экономии — ни за что не платить, а если не платить нельзя, то делать это по минимуму — накидал в автомат монеток только на минуту.

Уже второй раз с начала повествования я застываю с трубкой в руках. Только теперь спиной к офису. Лицом к стене. Над своим креслом я повесил карту Европы, и с каждым днем она покрывается все более разветвленной сетью разноцветных прожилок. До Бреста-Варшавы линии идут одним пучком, потом расползаются в разные стороны. Общий вектор — на Запад. Не хуже, чем у Жукова-1945. Одна из линий до сего момента обрывалась в приграничной польской пердяевке Губине. Я беру фломастер и провожу, перегнувшись через стол, еще пару сантиметров. Теперь след Пса (а эта полоска повторяет именно его маршрут) прошелся по первым километрам стран Евросоюза. Пес совершил невозможное (наша обычная манера действия) — пересек польско-немецкую границу, не имея заветной наклейки в пассе, то есть — нелегалом.

Стоит ли повторяться, что за моей манипуляцией с картами и фломастером опять-таки проследил весь офис. Про то, что мой брат нелегалом отправился в Европу (имея конечную цель — Амстердам) знают все сотрудники. Поодуплявшись по такому солидному изменению на плане завоевания Европы серновскими негодяями, я повернулся лицом к зрителям, едва не забыв нацепить маску скорби на щщи, дабы не заставлять начальство сомневаться в необходимости краткосрочного отпуска для лечения психотравмы.

Все улыбаются нормальными человеческими улыбками, все, кроме визового отдела нашей фирмы — стареющей тупой сучки*. Кислость ее физии не передать, жаль, ничем. Это она стрясла с брата сто грина, не сумев тем не менее выбить заветный Шенген.

(Подумал — не у&ратб ли весе уже напечатанный мат, и решил не убирать. Хоте и сам не люблю свою филологическую распущенноств…)

И то, что своим бро ском через Нысу** Пес доказал ее ненужность на этом свете (в чем, впрочем, мало кто сомневался), наполняет ее вот-вот закапающей из всех дыр желчью. Повернувшись к ней, я приподнимаю забрало, выдаю самую голливудскую из всех моих улыбок, опускаю забрало, выхожу, теперь окончательно, из офиса, поднимаю с пола тлеющую сигарету (курить с пола — в падлу, но никто ж не видит), и ухожу окончательно.

Сто шагов по Тверской, шумной, любимой, пыльной, вонючей, родной, ненавистной — поворот налево в арку. Сразу тихо и покойно. Здесь до жидовского переворота жила моя семья. Бабка моя потчевала меня в детстве семейными хрониками, и именно здесь много лет назад я испытал необыкновенное чувство — бабушкины рассказы вдруг стали воплотившейся в домах и названиях переулков реальностью. Родина… (опять банальщина. Сам знаю!)

Иду не разбирая дороги, я весь погружен в свои мысли (дойду до Патриков, расскажу — в какие). Здесь каждый поворот я знаю памятью особого рода, генетической, и иду себе, иду.

С Колькой, царство ему небесное, я тоже здесь хаживал-хаживал, и сейчас его доходящая мне до плеча фигурка (это не я большой, это К. - маленький) материализуется и шагает рядом. (, Н. - это река на южном оконечности пол&ско-германскои границы.)

Подобного рода галлюцинации, особенно если ты злоупотребляешь таблетками стимуляторы) и ханью (наоборот — транквилизаторы) и делаешь это параллельно с ненавистным до сумасшествия образом жизни — должны, как минимум, настораживать. Но сейчас я рад такому соседству. Потому что я — ОДИН.

Я уже дошел до Патриарших прудов, до родных Патриков, и теперь вижу, что для двух страниц я наворотил слишком много информации и фактов. Скамейка, не занятая по причине раннего часа, холодное пиво — сажусь, передышка, даю расклад, разъясняю.

Некоторое время назад мы с Брудой ездили в Великую Британию. Так как у нас не было денег вообще (запастись баблом перед отъездом мы не смогли, сваливать приходилось в спешке. У нас за спиной висел долг серьезным парням в несколько косарей грина), то пробавляться на родине Сида Вишеза пришлось мелким криминалом. Через несколько месяцев мы вернулись и начали покорять нестойкое воображение завсегдатаев милого гадюшничка «Серна», что на Пятницкой, своими (что самое главное — правдивыми с точностью до запятой!) байками о том, как круто бомжевать в культурной стране. Неприятные воспоминания (типа ночевок на стройках на ледяном бетоне) мы, не сговариваясь, опускали.

Результатом такой психотропной обработки стало то, что с наступлением теплого июля абсолютно вся кодла, побросав (у кого были), дела ломанула отдыхать в Европу, имея на рыло баксов по 100, в среднем. Подорвался, было, и я, но, как дернулся, так и остался. Подлянка пришла откуда не ждали. Я нашел работу. По «специальности», в турфирме. Кавычки в данном случае оттого, что специальность была приобретена махинаторски. Еще несколько лег назад, на заре трудовой биографии, я поработал полгодика в одной туристической конторке курьером. Когда меня оттуда вышвырнули, в качестве компенсации я написал в трудовой книжке «старший манагер по внешнему туризму» и, улучив момент, пришпандорил печать. Участь моя была решена. Теперь я был обречен находить работу исключительно на ниве отправки вас, дорогие сограждане, в теплые края.

В последнюю свою каторгу я вписался относительно недавно. Ошибкой будет полагать, что я столь дорожу рабочим местом, что оно для меня оказалось важнее лета в Европе со всеми моими закадыками. Но когда я заикнулся о своих планах матушке (за вечерним пивом для меня и коньяком для мамы), истерика началась такая, что я решил с Европой повременить. С момента моего последнего возвращения в отчий дом (после той самой Англии), я заболел (помимо хронической депрессии) еще манией написать книгу про нашу лондонскую жизнь. И за полгода родители окончательно задолбались еженощно (днем я отсыпался или шлялся по улицам, вынюхивая, кто меня взгреет пивом) наблюдать стремительно превращающееся в дистрофика существо, согбенное у компьютера и обсаженное по периметру пепельницами и пустыми бутылками, до кучи еще и клянчащее денег. Когда книга была дописана, я оказался в непривычной растерянности. Заняться было нечем. Взглянул в зеркало, испугался увиденного и начал посещать бойцовские тренировки (тем более, что разгорался футбольный сезон). Параллельно с мышцами и здоровым цветом кожи приобрелась работа. Ее подогнало мне какое-то агентство, куда я за миллиард лет до нашей эры посылал свою трудовую летопись.

Теперь родители были счастливы — отец по утрам завязывал мне удавку, мама гладила рубашки — сын стал приличным человеком. Деньги не клянчит, при деле, спортом занимается. Чего это родительское счастье стоило любящему сыну, лучше не думать. И тут вдруг сына собирается учинять финт ушами, менять счастье карьеры на потертую куртку евробомжа и переставать радовать ежедневным ношением удавки на шее. Детство, видите ли, в жопе заиграло. Не-е-е, родителей, конечно, можно понять.

Б общем, маму я решил не расстраивать. (Я-то все одно понимал, что вряд ли я в этой конторе побью свой рекорд работы на одном месте — 5 месяцев.) Да и наклевывалась у меня одна аферка. Короче, остался.

У одинокого московского подонка спектр развлечений в Шуми-городке-над-метро не сказать чтобы широк. Футбол, пиво.

Ну и по Москве, родимой, пошляться. В одиночестве, как я сейчас понимаю, есть свой цимес. Именно на этой лавке всего три недели назад мы справляли шумную отвальную, провожая Пса в одиночное крейсирование на Запад, вслед за уже большей частью банды. Пес вообще придирчиво относится к людям, с которыми пьет (чем и меня заразил), в тот вечер он собрал сурово мужской коллектив. Шагал (он же Бруда), Спайкер-гибкий (не путать со мной) и ваш покорный слуга. Наши имена, понятно, вряд ли что-то скажут читателю, и придется поверить мне на слово, что именно такой реально боевой состав должен провожать героев на подвиги. Никаких там рыдающих синеглазок и прочей болтни! Мы уже не нуждались в дорожных советах и советчиках: к пересечению границы нелегалом Пес готовился не хуже Исаева. На протяжении недель собирался и анализировался опыт бывалых евробомжей. Мне особенно въелся интеллигентнейший молодой человек в недешевом костюме. Склонившись над картой Европы, он тихим голосом говорил: «Да… Сложно… Очень сложно… Но попробовать стоит, шансы есть…» Именно его слова окончательно вселили в Пса оптимизм и решимость, ибо этот парень имел право на то, чтобы к его словам прислушивались. В своем боевом красно-белом прошлом этот ныне преуспевающий яппи ездил нелегалом неоднократно. Всероссийским хитом стало его пересечение чешско-германской границы в крыше скоростного поезда (не «на», а «в»! — Прим. авт.)

Закурив, я прикрываю глаза за темными очками стоимостью в 100 ВМ (прошлой весной украл их по случаю солнечной погоды в Штутгарте. Комбинация заслуживает отдельного описания: я взял очки за сто марок, положил их в футляр и в таком виде пронес их мимо кассы. Заплатил я, таким образом, дойчемарку (за футляр:))). Вспоминаю тот теплый вечер, совсем ведь недавно было! Как же долго тянутся дни, когда кисель московской жары не с кем делить:(. Тот вечер: Шагал, как всегда, над чем-то глумился, Гибкий, как всегда, нассался с двух теплых рюмок (сказывается дурная наследственность, папаша пьющий) и, поднимая к небу тощий палец с грязным ногтем, проповедовал нечто.

Мы его не слушали. Гибкого вообще полезно пропускать мимо глаз и ушей, что делать можно, правда, имея определенную сноровку. В свое время он очень неудачно поел кислой и с тех пор полагает, что ему стала ведома Истина, которую он весьма неудачно пытается нести в массы. Получается это тем более отвратительно, что банальщина, для осознания которой и жрать-то ничего не нужно, из него исторгается исключительно с помощью мычания, перевитого стальным тросом мата (я же говорю, наследственность).