Читаем Украденное счастье онлайн бесплатно

Неподалеку от Кришноногора жил в одной деревне старый брахман по имени Чондрошекхор Чоттопадхай. Было у него два сына. Старшего звали Шошибхушон, младшего — Бидхубхушон. Последнему исполнилось десять лет, когда умер отец. После смерти мужа мать Бидхубхушона еще сильнее привязалась к младшему сыну. Он был моложе брата лет на семь-восемь. В те годы, когда Шошибхушон уже погрузился в ученье, Бидхубхушон проводил время в играх.

Шошибхушон был не только старше, но и рассудительнее своего брата; Семнадцати лет он окончил школу и поступил на службу в контору к здешнему заминдару[1] всего за пять рупий в месяц. Жалованье, конечно, ничтожное, однако многие бы согласились работать в этой конторе даже вовсе без оплаты. Шошибхушон неплохо здесь зарабатывал и в короткий срок стал состоятельным человеком. А Бидхубхушон в это время только начинал учиться.

Любовь никогда не остается без воздаяния. Если кто-нибудь любит тебя, то и ты или платишь ему любовью, или ненавидишь его. В других делах воздаяние многообразно, но на любовь возможны только два ответа: либо любовь, либо ненависть, середины здесь не бывает.

Мать души не чаяла в своем Бидху. Нельзя сказать, что и богиня Сарасвати[2] была к нему неблагосклонна.

Многие вначале говорили, что Бидху еще проявит большие способности, не нужно только слишком торопиться с ученьем. А вышло не так. Если на любовь своей земной матери Бидхубхушон отвечал такой же любовью, то на любовь небесной матери — Сарасвати он стал отвечать ненавистью. Когда подошло время встречи его с Сарасвати, то не только учитель, но и все соседи пытались помочь Бидхубхушону установить, добрые отношения с нею, однако успеха не добились. Чем больше бранили они Бидхубхушона, тем больше отвращался он от занятий, тем сильнее стремился к развлечениям.

Невежество браку не помеха. В пятнадцать лет Бидхубхушон женился. В дом вошла жена, и Сарасвати навсегда покинула Бидху. Мать Бидхубхушона прожила только пять лет после его свадьбы. За эти годы не произошло событий, достойных упоминания, кроме того, что у Шошибхушона родились сын и дочь, а у Бидхубхушона — сын. Пожалуй, на этом мы и закончим наше вступление.

Писатели способны угадывать самые сокровенные мысли и умеют проникать всюду, куда только захотят. Как бы иначе Бхаротчондро Рай[3] мог узнать, что думал Сундор, сидя под деревом бокул? Каким образом Майкл-бабу[4] получал бы вести из загробного мира? И как удалось бы Бонкиму-бабу[5] подслушать разговор между Аишей и Османом, когда те находились в еще менее доступном месте, чем загробный мир, — в мусульманском гареме? Но писатели обладают и другим, весьма ценным даром: при желании даже невероятное они превращают в возможное. А это немаловажное достоинство. Не будь его, многие писатели погибли бы для литературы.

Вишнушарма[6], например, был немым, но этим даром он обладал вполне; потому-то его Лагхупатанака рассуждает о философии, а Читрагрива дает советы неразумным голубям. Точно так же и Бонким-бабу без всякого труда заставил девушку, жившую за сто пятьдесят лет до него, говорить языком современных индийских женщин, да еще с европейским образованием.

Уважаемые читатели! Нам важно было упомянуть об этом даре, чтобы вы поняли, что все, о чем мы постепенно поведаем вам, не вымысел автора. Многое, если бы вы наблюдали эти события сами, осталось бы недоступным для ваших глаз и ушей. Но мы, писатели, можем слышать и видеть в сотни раз лучше, чем вы. Поэтому поверьте всему, что написано здесь.

При чтении этой главы читателям необходимо иметь в виду, что прошло уже пять лет после смерти матери Шоши и Бидху. Их сыновьям исполнилось ПО шесть лет. Они любят погулять и порезвиться, любят мастерить кукол и играть с ними. Всегда они готовы увязаться за прислугой на базар или ярмарку и, как водится, частенько затевают ссоры и даже драки с соседскими детьми.

Пока была жива мать Шоши и Бидху, между братьями царило полное согласие. Младший брат не завидовал старшему, а старший считался с младшим. Но после того как мать ушла в другой мир, жена Шошибхушона дала ясно понять мужу, что теперь уже невыгодно жить одной семьей. Однако Шошибхушон не обратил внимания на эти слова. Как-никак они с Бидху родные братья. Одна мать родила, вскормила и воспитала их.

Даже частые ссоры не могут убить любовь между родными братьями; жены же их не были связаны столь тесными узами. Постепенно пошли у них ссоры и скандалы, но так как братья не потакали в этих делах своим женам, до поры до времени все оставалось по-прежнему.

Так обстояло дело, когда однажды в их краях появился уличный торговец. Он разложил на своем лотке разнообразные товары. Мальчишки и девчонки, хозяйки, служанки — все собрались вокруг него. Кое-кто стал покупать, а некоторые (у кого не было денег) просто приценивались к вещам и отходили прочь. Дети, которым купили игрушки, прыгали от радости. А те, кто ничего не получил, разражались плачем. Промода, жена Шоши, купила своим детям по игрушечной флейте, племяннику же не купила ничего. Зашла туда и жена Бидху Шорола, но у нее не было ни пайсы[7], и она ничего не смогла купить своему сыну. Да и ее Гопала, к счастью, не было поблизости. Шорола уже пошла было домой, но тут откуда-то прибежал Гопал, еще издали крича:

— Мама, мама, пойдем-ка, посмотрим, что там такое!

— Ссорятся там. Лучше нам не ходить туда, а то и нас побьют, — отвечала мать.

— Я хочу посмотреть, как ссорятся и кто будет драться, — упрашивал Гопал.

— Нехорошо на это смотреть. Пойдем отсюда поскорее!

— А я не хочу!

Промода, следившая за этим разговором, позвала своих детей и сказала:

— Бипин, иди-ка к Гопалу, покажи ему, какая у тебя флейта. Иди и ты, Камини!

Дети, послушавшись матери, сразу же принялись дуть в свои флейты и побежали к Гопалу. Тогда Гопал закричал:

— И мне купи такую!

— Флейт больше не осталось. Когда привезут еще, тогда я куплю, — пробовала успокоить его Шорола.

— Нет, там есть еще флейты. Купи сейчас же!

Гопал заплакал и стал теребить мать за анчал[8]. Что было делать Шороле? Пришлось поневоле пойти к торговцу. Как только Гопал очутился у лотка, он тут же схватил флейту и побежал туда, где играли Бипин и Камини. И так как у Шоролы не было с собой денег, она попросила Промоду:

— Диди[9], не дашь ли мне одну пайсу взаймы?

В другое время диди могла услыхать и за три четверти мили, приложив ухо к стене, она разбирала, что лепечет во сне ребенок, но сейчас, стоя рядом, молчала, будто не к ней обращалась Шорола. Та снова попросила:

— Не дашь ли мне пайсу взаймы, диди?

А диди словно и не было здесь. Шорола опять повторила свою просьбу. Тут уж вмешался сосед:

— Ты что, не слышишь разве, что говорит тебе младшая невестка? — сказал он. — Отвечай же ей!

А Промода точно очнулась от долгого сна. Она улыбнулась и, глядя на Шоролу, проговорила:

— Что? Ты что-то сказала?

— Не можешь ли дать мне пайсу в долг, диди?

— Разве диди — ростовщик, чтобы давать в долг?

— Ну если не дашь в долг, купи, пожалуйста, флейту моему Гопалу.

— Я не дерево кальпатару[10], чтобы выполнять желание каждого.

— Но ведь это не благодеяние с твоей стороны. Гопал не чужой тебе. Ты что же, не хочешь заботиться о нем так же, как о Бипине и Камини?

— Ах, если бы все получалось так, как думаешь! Тогда и горевать было бы не о чем. Я могу вообразить себя женой раджи, а что толку?

Шорола молча выслушала эту лицемерную речь и опустила голову. А Промода продолжала:

— Сколько людям ни давай, все им мало. Если б я могла каждый месяц кое-что откладывать, мне и беспокоиться было бы не о чем. Но так не выходит! Пять человек на шее сидят. Точно глупые, ничего не хотят понять. Была бы у них совесть, не пришлось бы мужу трудиться одному с утра до вечера. Совести у них нет. Да и плохо ли жить на всем готовом, — с раздражением закончила Промода.

Она бы говорила еще, но такая взяла ее досада на глупость мужа, что даже слезы из глаз полились. Соседки, которые всегда, особенно если приходилось им занимать у Промоды масло или соль, любили говорить: «Промода высокого происхождения, она всегда такая спокойная, красивая… А какие у нее глаза! Большие, словно стручки спелого гороха! А какой прямой нос», — теперь растаяли, стоило Промоде заплакать. Некоторые из них тоже стали всхлипывать, другие же принялись корить Шоролу. А маленькая толстая вдова Дигомбори, которая оказалась тут же, так та особенно разошлась.

— Не побоюсь сказать правду! — кричала она. — У Шоролы очень уж длинный язык. А вот Промода не такая! Муж ее всю семью содержит, а она и то не кичится. Никто от нее грубого слова не услышит!

Известно, что все шакалы отзываются, стоит одному завыть в джунглях. Так и тут. Вслед за вдовой Дигомбори все женщины напустились на Шоролу. Начали с ее языка, а потом принялись судить всех женщин вообще. В конце концов решили, что за исключением Промоды все женщины плохи.

Подумайте, читатели, о человеческой природе, и вы поймете, что в речах иногда уходят дальше того, что есть на уме. Взять хотя бы стариков. Называют они юношей молокососами, а сами не колебались бы ни минуты, когда б могли снова помолодеть. Конечно, пора юности — ни с чем не сравнимое время. Все хотят быть молодыми. Юнцы лихо закручивают усы, а старики чернят их краской. И когда старики употребляют презрительное словечко «молокосос», то оно ни в коей мере не выражает их истинных чувств.

Ошеломленная словами вдовы Шорола молчала, в ее глазах стояли слезы. Торговец решил, что ждать ему больше нечего, и стал собираться. Увидев, что он складывает свои товары, Шорола перепугалась. Что Же теперь делать: и Гопал убежал с флейтой, и заплатить за нее нечем. Не зная, что ей предпринять, она глубоко задумалась и не заметила, как подошел к ней торговец. Маленькая толстая Дигомбори спросила его:

— Заплатили тебе за флейту?

— Не надо мне от них ничего. Пускай берут даром. От этого не обеднею, — ответил торговец.

Слова его совсем расстроили Шоролу. Едва взглянув на нее, торговец сразу понял, как тяжело было ей получить эту флейту даром. И чтобы как-то утешить Шоролу, он сказал:

— Не волнуйся. Я часто бываю в этих местах, заплатишь в другой раз.

Шорола немножко успокоилась, зато Промода осталась недовольна таким исходом дела. Соседки же с усмешкой доглядывали друг на друга.

С тяжелым сердцем пришла Шорола домой. Покончив с обычными домашними делами, она присела отдохнуть. Теперь, наедине сама с собой, она могла поразмыслить о том, что произошло сегодня.

Хорошо, если женщина может положиться на своего мужа. Разве не в уме мужа черпает она силу и разум? А где Шороле взять такую поддержку? Бидхубхушон все дни проводит у соседей. Домой заглянет, только когда есть захочет. На хозяйство никакого внимания не обращает, Даже пайсы заработать не умеет. Песни, музыка да карты — вот на что он тратит все свое время.

Люди, характер которых не отточен образованием, обычно бывают горячи, не умеют сдерживать себя. Таков был и Бидху. По пустякам, правда, он не сердился, но, разойдясь, не скоро успокаивался. Однако поссориться с братом для него было немыслимо; ведь это все равно, что поссориться с отцом.

Обо всем этом передумала Шорола, не зная, рассказывать мужу о случившемся или нет. Сказать — какой толк: особой помощи от него не получишь. А похоронить горе в своей душе — тоже покоя знать не будешь.

Пока она так размышляла, прибежал Гопал. Шорола быстро вытерла глаза краем одежды.

— Ма, почему ты плачешь? — спросил он.

— Да разве я плачу?

— А почему в твоих глазах слезы?

— Нехорошо мне. У меня немного болит живот.

— Почему же ты не примешь лекарство, которое давала мне Шема, когда у меня болел живот? Я пойду и позову Шему. Прими ее лекарство и сразу поправишься.

— Нет, не зови Шему. Не болит у меня живот. Просто глаза слезятся, попало туда что-то.

— Дай-ка я подую, и соринка сразу же выйдет. — С этими словами Гопал подошел к матери.

Шорола нежно посмотрела на сына.

Какая чудесная сила таится в любви! Гопал не знал, отчего плачет мать, но стоило ему увидеть ее слезы, и он тоже заплакал. Тут уже Шорола забыла свое горе, взяла сына на руки и пошла с ним гулять. Гопал молчал, положив голову на плечо матери. Стараясь его развеселить, Шорола незаметно и сама начала улыбаться.

Достоинства родителей никогда не передаются детям в полной мере, зато дурные качества наследуются с избытком. Редко встретишь, чтобы отец и сын были пандитами[11], но очень часто и тот и другой оказываются ворами. Промода от своего отца получила в наследство одни недостатки. Отца ее звали Рамдеб Чокроборти. Его дом находился неподалеку от дома Шошибхушона. Злоба, зависть, любовь к скандалам были наследственными чертами в роду Рамдеба Чокроборти. В какую бы семью ни попадала женщина из дома Чокроборти, там сразу же поселялись раздоры и склоки. Это богатство Промода унаследовала сполна, но отцовской искренности не передалось ей ни капли.

Надо сказать, что положение ее отца было далеко не благополучным, и Промоде в его доме жилось незавидно. Стало несколько лучше, когда она вышла замуж: иной раз ей перепадали одна-две рупии, но после смерти свекрови Промода сделалась единственной хозяйкой в доме. Теперь уже она могла взирать на всех свысока.

О том, что Бидхубхушон ничего не делал, читатели уже знают. Но им еще неизвестно, что за безделье Бидхубхушона расплачиваться приходилось Шороле.

Промода сама домашним хозяйством не занималась. Стряпню, уборку, все остальные домашние дела она целиком возложила на Шоролу. Если же кто-нибудь заводил речь об этом, Промода небрежно замечала:

— Разве это работа? И говорить не стоит! Не будь я так больна, я легко бы справлялась сама со всеми делами.

При каждом удобном случае Промода любила поговорить о своей болезни, но никто не мог сказать, что это за болезнь. Отсутствием аппетита она не страдала и не только не худела, а, наоборот, все больше толстела. Стоило ей не поесть с утра, она уже готова была уверять, что находится при смерти, это и был единственный признак ее болезни. Теперь вы, верно, поняли, чем она страдала?

Читателям уже известно о разговоре между Шоролой и Промодой у лотка торговца. Знают они и о том, что делала Шорола, вернувшись домой. Послушайте же, что предприняла Промода.