Читаем Удивительное происшествие онлайн бесплатно

Что это такое? Что за чудо? Лёвка оторопел. А чудо приближалось к нему Борькиной походкой. Рубашка на чуде была Борькина. И штаны Борькины. Даже берет Борькин, то есть не совсем Борькин, а тот самый голубой берет, который он стащил у своей сестры Мариши. Всё было Борькино кроме… ох, кроме (страшно сказать!), кроме — головы. Ну была бы ещё рука или нога не такая как у людей, это можно было бы терпеть. А тут голова!

Головы вообще на бывшем Борьке не было. Да, да, не было. Вместо неё на плечах удобно сидел новенький, тугой футбольный мяч. И на этот мяч сверху, где обычно у головы бывает макушка, натянут голубой берет, тот самый берет, что Борька стащил у Мариши.

Чудо в Борькомаришином берете приближалось к Лёвке. Вдруг оно остановилось, замерло на миг, будто увидело что-то необыкновенное и испугалось, а потом стало в замешательстве переминаться с ноги на ногу, вперёд не делая ни шагу. Лёвка понял, что чудо увидело его и поэтому остановилось. Он осмотрел себя. Всё было в порядке. Руки, ноги на месте.

Но чудо всем своим видом выражало изумление. Что такое? Может быть, всё это снится? Лёвка хотел дёрнуть себя за ухо, но… Где ухо? Где второе? Ушей на Лёвке не оказалось. Ни правого, ни левого. Лёвка щупал те места, где совсем недавно (ещё сегодня утром!) росли уши, но под пальцами было что-то очень тугое, надутое, а ушей как не бывало.

Чудо в голубом берете, видно, тоже хотело дёрнуть себя за ухо и тоже его не обнаружило. Задрожавшими руками оно торопливо стало ощупывать то место, где всегда была голова.

Лёвка со всех ног помчался к луже. Чудо двинулось к другой луже. Что это? В лужах отразились два новеньких футбольных мяча, на одном из которых сидел голубой берет. На втором ничего не сидело.

Несколько секунд над лужами царило безмолвие. Потом не очень уверенный Лёвкин голос произнёс:

— Ты, Борь?

— Я, — ответил Борькин голос, и чудо нерешительной походкой подошло к Лёвке.

— А ты — Лёвка?

— Спрашиваешь! Конечно, Лёвка, а кто же я?

— А… это… что у тебя?

— А у тебя?

Мячи нагнулись теперь уже над одной лужей и даже стукнулись теми местами, где у нормальных людей бывают лбы.

— Что это у нас?

— Не знаю.

— И я не знаю.

В это время из дверей школы во двор выбежал… ой, кто это выбежал? Их одноклассник тихоня Стёпа? Да нет же, у него только туловище, руки и ноги были Стёпины, а вместо головы сидел (смешно сказать!), сидел… поплавок. Да, да, рыболовный поплавок из пробки. Был он огромных размеров (вероятно, на пятитонного сома). С одной стороны красный, с другой — синий и гигантское гусиное перо вставлено в оба его конца. Там, где у нормального человека бывает лицо, перо подлиннее, где затылок — покороче. Наверно, хозяин этого пера — гусь — был ростом с подъёмный кран, примерно, такой, что сейчас заглядывает через забор во двор школы.

Стёпа-поплавок в страхе замер, увидев… ну известно кого и что он сейчас увидел. Казалось, ещё секунда — и он с перепугу либо убежит со двора, либо упадёт в обморок. Явно, это был Стёпа, тихоня и бояка. Ребята в этом больше не сомневались.

Он стоял и поворачивал своё гусиное перо то на Лёвку, то на Борьку. Потом рука его полезла к тому месту, где, конечно, бывают уши у нормального человека. Но и ему дёргать было не за что. Рука задрожала. Вторая, бросив портфель, тоже стала судорожно хватать поплавок. И откуда-то из самой середины его послышался Стёпкин дрожащий голосок: «Ма-а-ма-а». И смолк.

Ребята-мячи подбежали и потащили его к луже. Увидев теперешнего себя, Стёпа стал отчаянно колотить кулаками по этому самому поплавку, дёргать гусиное перо, но не тут-то было. Всё очень крепко сидело на своих местах.

Удивительное происшествие! Чудеса невероятные! Ведь сейчас, вот только сейчас они были нормальными мальчишками. Прозвенел звонок на последний урок. Все сели за парты. Только сидеть ужасно не хотелось и слушать учителя Андрея Ивановича тоже не хотелось. Но они помнят, что сели за парты, а потом… ну-у… потом… Потом уже услышали, как учитель сказал, что до звонка остались считанные минуты, новую тему начинать нет смысла и, так как этот урок последний, он отпускает ребят домой. А на дом задаёт… Но они так обрадовались, что первыми выбежали из класса, не записав задания на дом.

Сначала выбежал Лёвка, потом Борька, потом Степан. Он был не такой поворотливый и быстрый, как его товарищи, но сейчас ужасно торопился на рыбалку. И вот… Вот тебе на. Такое случилось, что умереть можно.

— Ой-ой-ой! — закричал футбольный мяч Лёвкиным голосом, — какой у нас был последний урок?

Учителя все помнили, а какой был урок — не помнили, потому что Андрей Иванович вёл и литературное чтение и русский язык.

— Никто не помнит? Ясно! Я понял, что случилось, — продолжал Лёвкин голос. — Мне на днях дедушка рассказывал. Я думал, сказка, а это, оказывается, правда. О-ой! Что теперь будет?!

Поплавок и мяч в берете только хотели спросить, что же всё-таки Лёвка понял, как хлопнула школьная дверь. Все трое оглянулись. И как только оглянулись, так все шесть рук сейчас же полезли дёргать себя за бывшие уши.

По двору, пританцовывая, вертя красный портфельчик в руке, бежала… Кто это? Кто бежит? Жакетка на ней Лидки Косичкиной, красная, туфли тоже Лидкины, красные, и портфель Лидкин, а куда девалась Лидкина голова? Голова с рыжими косичками? Где косички у Косичкиной, за которые невозможно не дёрнуть?

Никаких косичек и в помине не было. На плечах вместо вертлявой Лидкиной головы сидела голова… (с ума сойти!) голова… полугодовалого ребёнка. По ней даже невозможно было понять, мальчишка это или девчонка. Вот какая дурацкая голова. Была она в розовом чепчике с белыми кружевчиками. В рот засунута соска с колечком. А на груди клеёнчатый слюнявчик.

Взглянув на бывших Борьку, Лёвку и Степана, бывшая Лидка всплеснула руками да вдруг ка-ак выплюнет соску, да ка-а-ак заорёт на весь двор: «Уа-а, уа-а!» И… сама перепугалась своего крика, да с перепугу как припустит ещё громче: «У-уа-а-а-а!» А соска повисла на розовой шёлковой ленточке, болтается туда-сюда и по слюнявчику хлопает.

Как увидела Лидка соску и слюнявчик, так со страху и кричать перестала. А это для Лидки совершенно невероятное дело — молчать! Чтобы Лидка да ещё Косичкина да ещё молчала! Чудеса! А тут стоит и молчит. Молчит же! Может, это не Лидка вовсе? Да нет, она, она! Лёвка знал, что она. Лёвка теперь прекрасно понимал, что с ними со всеми случилось несколько минут назад.

Он схватил Лидку за руку и к луже. Та увидала себя и… опять молчит. Вот чудеса заморские! (Если б она на уроках так молчала!)

— Ты помнишь, какой последний урок был?

— Уа-а.

— Что «уа-а»? Помнишь?

— Уа-а.

— Не помнишь?

— Уа-а.

— Тьфу, — Лёвка обеими руками схватился за футбольный мяч, — голову с тобой потеряешь. Не помнишь, помотай головой в разные стороны.

Лидка так замотала, что соска на ленточке с шеи чуть не соскочила.

— Ага, не помнишь? Ясно! Слушайте, что с нами, с дураками, случилось.

Все замерли у лужи. Лёвка перешёл на шёпот:

— У нас вместо голов выросло то, о чём мы на уроке думали, когда учитель объяснял. Мы с Борькой думали о футболе. Вот, пожалуйста, — мячи! Степан о рыбалке размечтался. Мечтал? Признавайся!

Гусиное перо утвердительно кивнуло.

— Вот вам — поплавок! А ты, я слышал, — обернулся он к Лидке, — на перемене девчонкам говорила: «Хорошо бы маленькой быть! Меня бы на колясочке катали. Уроки не учи, в школу не ходи, красота!» Говорила так? Говорила. Думала про это на уроке? Думала. Вот теперь ходи со слюнявчиком.

Лидка так зауакала, что все шарахнулись в стороны от этого крика. И уши-то заткнуть невозможно. Что делать? Тогда Левка р-раз! и воткнул соску в Лидкин рот. Над лужами стало тихо.

Школьная дверь всё чаще и чаще хлопала. Из неё выбегали девчонки и мальчишки. Нормальные. Со своими головами. Вот-вот они увидят этих четверых. Стыд и срам! Куда бежать?

— Айда ко мне, — крикнул Лёвка и со всех ног пустился со двора.

Остальные ринулись за ним.

По улице все четверо неслись, как ракеты. Прохожие не успевали разглядеть, головы у этих сумасшедших на плечах или что-нибудь другое. Если б во время кросса они бежали с такой скоростью, то их класс определённо занял бы первое место по городу или даже по СССР.

Лёвка жил в деревянном одноэтажном доме, который скоро должны были сносить, потому что в городе строились огромные мосты через овраги. Дом стоял, глядя окнами в огород, расположенный на склоне оврага.

Ребята влетели к Лёвке во двор и скрылись в сарае. Сердца отчаянно колотились. Казалось, это бешеное тук-туканье должно быть слышно на луне. Все так запыхались, что просто не могли разговаривать. Кто-нибудь начнёт фразу или даже слово, а кончить не может: дышать надо.

— Лёв, а де…

— Что де?

— А де… не го…

— Что де не го?

— А де… не го… что дел.

— Тьфу!

— Тьфу!

— Тьфу!

Наконец дыхание стало пореже, но всё ещё нормально говорить было невозможно.

— Лёв, а дед не говорил… — начал Борис.

— Что делать… — продолжил Степан.

— Чтоб опять стала голова? — докончил Лёвка.

Все закивали.

— Говорил.

— Что?

— Что?

— Уа? — Лидка радостно выплюнула соску.

— Чтоб опять (Лёвка передохнул) стала голова (передохнул), надо выполнить то (опять вдох и выдох), о чём говорил учитель (вдох и выдох) на уроке, когда мы кто про что думали.

Ребята опять закивали. Всё стало понятно.

— Только об этом никому нельзя рассказывать и нечего время тянуть, а нужно выполнять сразу, в тот же день.

— Ой, хорошо, что мы никому не рассказали.

— Ага, хорошо. А то навсегда так останемся.

— Как?

— Без своих голов.

— О-ой! А если на другой день выполнять, то уже поздно?

— Так дедушка не говорил, — вспоминал Лёвка, — но, конечно, раз в тот же день, значит, как день кончится, так всё пропало. Надо выполнять, пока не стемнеет.

— Понятно. А что выполнять-то?

— То, что учитель объяснял. А что объяснял Андрей Иваныч?

Все замолчали.

— Наверно, надо домашнее задание сделать и всё, ведь Андрей Иваныч всегда на дом задаёт то, что объясняет.

— Правильно. А что он задал?

В сарае снова воцарилось молчание.

— Давайте в дневниках посмотрим расписание.

Все ринулись открывать портфели. Но у Лёвки и Бориса дневников почему-то не оказалось. В Лидкином дневнике было только старое расписание. Вот тебе и на! Вся надежда на Степана: он аккуратнее всех из этой невероятной четвёрки.

Есть дневник в портфеле. Ура! И расписание новое! Дважды ура! Но что это? Что это? К тому самому месту, именно к тому, где записан последний урок, почему-то прилипла… крупная рыбья чешуя. Откуда она взялась? Степан уткнул свой поплавок в страницу. Гусиное перо замерло.

Лёвка сейчас же выхватил дневник и стал отчаянно и свирепо отдирать чешую. Чешуины быстро оторвались, но на их месте зачем-то появились… дырки. А по дыркам разве узнаешь, какой там был записан урок?!

— Надо тетрадки посмотреть, кто какие тетрадки в школу взял? И книжки! По ним узнаем!

Но только все четверо стали рыться в портфелях, как во дворе послышался голос Лёвкиной мамы.

— Поспи, моя доченька, на вольном воздушке.

Это она во двор выкатила коляску с Лёвкиной сестричкой, которая ещё даже ходить не умела, но зато очень здорово умела кричать. Звали её Алла, но брат называл Алка-кричалка.

— Поспи, моя умная, моя сладкая, моё солнышко, а я печку истоплю, — уговаривала мама.

Печку! Лёвка в ужасе схватился за футбольный мяч. Значит, мама сейчас за дровами в сарай придёт. А разве можно ей показываться в таком виде! Она же в обморок упадёт. Да что обморок! Обморок — чепуха! Полежишь и встанешь. Она умереть может! У неё слабое сердце. Что делать? Удирать из сарая поздно. И ребята в ужасе полезли за дрова.

Одна поленница стояла у стены, а другая — отступя от неё, для того, чтоб не спутать, где чьи дрова. Этим сараем пользовались не только Лёвка и его родные, но и их сосед. Соседова поленница как раз и стояла, отступя от стены. За неё-то и полезли ребята. Но она вздрогнула, закачалась и р-ррухнула вниз.

— Батюшки! Что это! — послышался мамин голос совсем у сарая.

— Уа-а, уа-а, уа-а! — во всю мочь завопила Лидка.

Ей дрова прищемили ногу. И это спасло положение. Мама подумала, что с Алкой-кричалкой случилось что-то необыкновенное, ведь такого дикого крика в их дворе давно не было. Мама со всех ног кинулась к дочке. Подбежала к коляске и… в испуге остановилась. Ещё больше, чем крик, её испугало то, что… ничего не случилось. Её «солнышко» безмятежно спало с закрытым ртом.

Пока мама, окаменев, стояла у коляски, а потом оглядывала двор, Лёвка успел запихнуть соску в Лидкин рот, а саму Лидку — за доски, упёртые в стену одним концом. Лидка присела на корточки и… нету её.

Борька залез за часть оставшейся в живых поленницы, и его тоже не стало видно. А Степан стоял посреди сарая и растерянно водил своим гусиным пером туда-сюда.

— Чего стоишь! Прячься!

Степан еле сообразил, что ведь можно залезть за бочку, которая стоит у стены. Залез. Согнулся в три погибели. А Лёвке уже и места не нашлось спрятаться в собственном сарае. Но мама вот-вот войдёт и… сначала упадёт в обморок, а потом умрёт, потому что у неё слабое сердце.

Куда деваться? С отчаянья Лёвка полез на Борьку. Сел на него верхом и стал колотить кулаками по спине.

— Пригнись к земле. Гнись! Гнись! Ну! А то мою голову видно…

Ему хотелось, как и Борьке, целиком спрятаться за оставшуюся в живых часть поленницы. Но это было невозможно, бывшая Лёвкина голова всё время оказывалась на виду. Втиснуть её было некуда.

Сноп солнечного света ворвался в сарай: мама настежь распахнула дверь. И футбольный мяч стал ещё виднее. Ой-ой-ой! Что будет теперь?.

Мама вошла и остановилась.

— Батюшки! Кто это поленницу развалил? Да ещё чужую! Лёвка! — позвала она громким голосом. — Ты, разбойник, командуешь?!

Ответа не последовало.

— Конечно, Лёвка, — рассуждала мама, — а кто же ещё? Вон и портфель его валяется. И ещё чьи-то три портфеля. Развалили поленницу и удрали, сорванцы. Ну, погодите, вы у меня получите!

Мама энергично схватила все четыре портфеля и понесла в дом.

Что теперь делать? Как узнать, о чём говорил Андрей Иванович на последнем уроке? Все сразу зашевелились и вылезли из своих укрытий. Но мамин голос вновь послышался у сарая:

— Я вам покажу, бесенята, как поленницы разваливать!

Все моментально полезли на свои ещё не насиженные места.

Мама вошла и остановилась в дверях. Ей показалось, что в сарае кто-то есть.

— Лёвка, ты здесь?

В ответ ни слова, ни шороха. Тихо. Все замерли, не дыша.

— А это что ещё?

Мама увидела кусок огромного гусиного пера, который торчал из-за бочки. С удивлением подошла к бочке. Нагнулась. Пощупала рукой перо, потянула его к себе. Не двигается. Потянула сильней — то же самое. Постучала по нему, поцарапала его ногтями. Степан в это время чуть-чуть не чихнул. Это оказалось ужасно щекотно, когда твоё гусиное перо царапают ногтями. Он вообще сидел за бочкой — ни жив ни мёртв. Вот-вот мама увидит его спину, руки-ноги и тогда… Что будет тогда — неизвестно, но ничего хорошего, конечно, не жди.