Читаем Убить змею онлайн бесплатно

По мнению второго пилота «Аполлона» Виктора Чусовитина, самым лучшим собеседником во всем экипаже был Бублик. Так звали маленького зеленого гоблина, который на космолете был тем же, чем мордатый сибирский котяра в городской квартире: баловнем судьбы и хозяином положения. Вести долгие задушевные беседы можно было только с ним. Он единственный не перебивал дурацкими замечаниями путаные рассуждения второго пилота и для большего внимания крепко придерживал, оттягивая книзу руками, свои длинные уши.

Корвет медленно плыл в бескрайних тысячевековых просторах Вселенной, и ничто не нарушало сейчас чусовитинских словоизлияний. Этот рейс вообще был на редкость удачный: никаких космических пиратов, ни единого неадеквата из чужеродных рас, который палил бы во все что шевелится, ни даже метеоритных дождей. Благодать, однако.

— Наши предки, брат Бублик, были, безусловно, дальновиднее нас. Я бы даже предположил, что они были умнее нас, если такое возможно. Ну, в некотором смысле, так оно и было. Нет, дело, конечно, не в техническом развитии. Вот ты сам подумай: заря космической эры, так? Их убогие корытца едва-едва могут преодолеть земное притяжение! За пару часиков в околопланетном пространстве и не самое мягкое приземление старлею разом присваивают майорские погоны и кучу звезд на грудь! Сейчас этот маневр отрабатывают студенты-первокурсники, и даже у них взлет-посадка получается лучше. И все-таки уже тогда они оказались умнее нас нынешних.

Бублик, умостырившийся рядом с Чусовитиным, внимал ему с сыновней любовью, тараща и без того круглые глазенапы.

— Не понимаешь? А я тебе объясню. Они с их доисторическими «Хабблами» умудрялись открывать звезды и планеты, к которым мы научились прокладывать маршруты спустя аж пять столетий. Они утверждали наличие жизни на тех планетах, существование которых еще только предполагалось доказать! Но самое главное, брат Бублик, в том, что наши предки уже тогда знали: межгалактические перелеты станут таким же обыденным делом, как автобусные рейсы. Откуда они могли это знать, вот чего я не понимаю. Но факт остается фактом: планетам, которые еще толком не были нанесены на карту, уже присваивали не порядковые номера, а имена! И получается, что старушка Земля раздвинула свои границы до размеров Вселенной. Те планеты, которые прежде носили названия каких-то забытых богов, обрели новые имена, по названиям самых красивых мест Земли. Ведь если бы земляне не верили в возможность межгалактических перелетов, если бы не знали о них заранее, может, они и до сих пор называли бы звезды Нептунами или Фебами, а так вот — летим на Скифию! Шикарное место, доложу я тебе.

Скифия.

В древности, о которой уже мало кто что знал, так назывался крохотный пятачок суши в одном из южных морей. Но само слово Чусовитину импонировало, и он, толком ничего о Скифии подлинной не знавший, все же представлял, что планета, к которой они сейчас направлялись, должна быть таинственной, разомлевшей на жарком солнышке, пропахшей солью или горькой полынью и населенной легендарными существами. Ну, хотя бы такими, как Бублик.

Все это Чусовитин длинно и пространно рассказывал любопытному гоблину до тех пор, пока датчики не просигналили о прибытии на место.

— Ну, — выдохнул второй пилот, — приехали. Осталось, что называется, начать и кончить.

Он отправил рапорт капитану и включил сканер. Не потому, что опасался атаки местного космофлота, которого, к слову сказать, тут и не было, просто так предписывали инструкции по технике безопасности, которые, если верить бюрократам, пишутся кровью. То ли кровью астронавтов, сослепу сажавших свои корветы в вулканические жерла. То ли кровью аборигенов, не успевших унести свои резвые ноги из зоны посадки этих самых корветов. То ли кровью самих инспекторов, которым для написания инструкций чернила со склада не выдали.

Но это все лирика.

— Ух ты! — удивился увиденному второй пилот, — Слышь, Бублик?

А не вовремя мы сюда приперлись-то… не вовремя.

— С чего это ты решил?

Чусовитин подскочил. Он как всегда не услышал шагов капитана, который из-за его спины тоже всматривался в изображение на дисплее. А картинка, надо сказать, глаз не радовала. На мониторе горело побережье одного из скифских материков. Полыхали коробки рыбацких домиков, высокие и узкие мачты-кипарисы, лодчонки у пристаней и сами пристани, между всем этим суетливо сновали красные пожарные машины, и струи воды, похожие на стальные прутья, сбивали пламя.

— Мы как раз вовремя, это же ясно как божий день!

Капитан прогнал Бублика со своего места, дал команду на снижение и вызвал бригаду спасателей.

— Высаживаетесь первыми, действуете по инструкции. Мы активизируем образование грозовых туч. Особо пострадавших — на борт «Аполлона», тут их скорее на ноги поставят. Выполнять!

Через считанные минуты рослые земляне запрыгивали в спасательные катера и устремлялись на помощь тем, на кого свалилась совсем не игрушечная беда. Метеокорректор, поднятый окриком капитана, включил турбоконденсатор, увеличивая влажность в нижних слоях атмосферы, и очень скоро на побережье обрушился ливень.

Чусовитин всегда был уверен: разобраться в причинах любого инцидента куда тяжелее, чем ликвидировать сам инцидент. Даже при том, что были задействованы все методы, все силы, преодоление бедствия такого масштаба потребовало немало времени и еще больше физических сил.

Все скифы-погорельцы были, вопреки ожиданиям, никакие не рослые богатыри с волевыми чертами лица, а на удивление мелкокалиберные, ростиком едва по пояс среднему землянину. Лица, лишенные малейшей растительности. Кожа цветом вишневого дерева. И все как на подбор — кривоногие. Пока шла лихорадочная работа, думать было некогда, но сейчас Чусовитиным овладело детское любопытство. Расспросить бы кого-нибудь, что тут стряслось, но не к пострадавшим же приставать. Едва капитан охрипшим от огня и дыма голосом дал отбой, вдруг мучительно захотелось курить, и второй пилот, захватив пачку сигарет, побрел в ангар.

Там его ожидало зрелище, достойное завзятого театрала. Гоблин, которому во время тревоги внимания не доставалось, а схлопотать пинка, чтоб не вертелся под ногами, было раз плюнуть, нашел себе развлекуху. Он сидел в ангаре на корточках перед скифом, упираясь длинными своими ручищами в пол, шевелил ушами и, тараща глазенапы в собеседника, что-то вопросительно бубнил. Скиф сидел напротив, поджав под себя ноги на восточный манер, и изо всех сил вслушивался в неразборчивое бормотание зеленого лупоглазого существа. Темнолицему слушателю было невдомек, кто перед ним, и потому в редких паузах бубликовского бурчания он на всякий случай уважительно кивал.

— Что, брат Бублик, ты себе друга нашел? — спросил Чусовитин на универсальном межгалактическом наречии, чтобы скиф мог его понять.

Услышав, наконец, членораздельную речь, скиф поднялся и вежливо поклонился пилоту. Чусовитин неловко кивнул в ответ, словно получил невидимой рукой по затылку, и протянул пачку сигарет гостю. Тот очень вежливо отвел руку астронавта.

— Некурящий, значит? Это правильно, — похвалил Чусовитин. — Будем знакомы. Я Виктор.

По земному обычаю протянул скифу открытую правую ладонь. Две маленькие, похожие на детские, ручки скифа приняли его руку и поднесли ее ко лбу. Видимо, это был знак особой признательности.

— Благодарю вас. Я Фарнак. Простой рыбак. Плохи наши дела, небесный господин. Совсем плохи.

— Веселого, конечно, мало. Но со временем отстроитесь. Мы ваших подлечим. Ты, Фарнак, не переживай, доктора у нас будь здоров, капитан кого попало к себе на борт не берет. У тебя здесь кто? Жена, ребятишки?

— Нет, слава богам, из моих никто не пострадал. Да и меня сюда по ошибке доставили, я цел.

— Ну, вот видишь! Самое главное не пострадало — семья и здоровье. А дом. Ну, дома, конечно, жалко, но все ведь решаемо. А что случилось-то у вас?

— Война, небесный господин.

— С кем война?

По мере того как скиф рассказывал, Чусовитиным все сильнее овладевало удивление.

На планете всего два материка, северный и южный. Обитатели Севера уже давно ведут с южанами бесконечный спор о том, чья раса древнее. Южане, к которым принадлежал и сам Фарнак, апеллируют к свидетельствам археологии, указывая на то, что именно на их континенте были найдены следы самых первых человеческих поселений и захоронений.

На это северяне возражают, что в этих самых найденных захоронениях обнаружены предметы с древней символикой именно их, северной, расы.

И значит, это их предки первоначально жили на юге, а позднее перебрались туда, где климат менее жаркий и легче переносимый.

— Детский садик «Соплячок», честное слово! А что, других способов решить спор никаких не было?

— Выдвигались самые разные аргументы и доказательства. Например, очень многие считают, что уровень развития культуры тоже можно считать свидетельством в пользу древности нации. У нас на несколько веков раньше началось развитие науки. В те страшные века, когда наши соседи были еще погружены во мрак религиозного мракобесия, у нас уже были написаны труды по математике и медицине, по астрономии и географии. Мы первыми узнали о том, что наша планета есть шар, а звезды не прикреплены к хрустальному куполу небес. Наша религия не предполагала убивать врагов во славу Божию, а на сознание человека предлагалось воздействовать словом, а не телесным наказанием.

— Ничего себе! — изумился астронавт. — А они?

— Северяне с презрением отнеслись к этим аргументам. Утверждалось ими, что, первыми начав развитие науки, мы первыми же и остановились в своем развитии. Они же пошли дальше нас и превратили точные науки в высокое искусство. И теперь все то, что у нас считается предметом традиционного искусства, у них объявили пережитками прошлого и признаком отсталости ума. Северяне отказались от всего этого и создали свое искусство. Культурные ценности нового типа.

— Не понял, — откровенно признался пилот.

Скиф вздохнул.

— Если бы я мог все так просто объяснить. Наверное, не мне судить о том, что создано другими, но все же, по моему глубокому убеждению, искусство, какового бы типа оно ни было, должно побуждать человека к созиданию. Музыка ли это, сказка, картина, драгоценность ли это, которую приятно подарить любимой женщине, безделушка ли, вырезанная тобою из коряги для детской игры, — неважно что, это должно подталкивать человека к чему-то хорошему. Под влиянием истинного искусства обязательно хочется создавать — от вкусного обеда и чистых штанов до самого святого, семьи и детей.

— Все равно ничего не понял. Какое все это имеет отношение к пожару?

— Прямое, небесный господин. Если искусство не побуждает к созиданию, оно обязательно подтолкнет к разрушению.

— Вы что? Вы хотите сказать, что это северяне подожгли вас?

— Я думаю, что это именно так. Насилие — последний аргумент в любом споре, и первым применяет его тот, у кого не осталось других доказательств собственной правоты.

Поговорив еще некоторое время, Чусовитин проводил рыбака к транспорту, увозившему на планету грузы, а сам отправился к человеку, который на «Аполлоне» имел к искусству самое непосредственное отношение.

Квинт был механиком по воле обстоятельств, а по призванию — художником. Не великим живописцем, разумеется, но все же. Его картины украшали кают-компанию и чаще всего изображали или море, или Древний Рим. Море Чусовитину нравилось, а Рим он не понимал. Квинт заинтересовался тем, что рассказал ему второй пилот.

— Это что ж за искусство такое интересное, а? Посмотреть бы. Как считаешь, Витёк?

— Да я в искусстве как-то не айс. Мне вот интересно, а так ли уж важно на самом деле, чья раса древнее? Ну вот допустим на минуту, что северяне добились того, что южане признали за ними их правоту. И что дальше?

— Ты историю в школе совсем не учил? Спор этот не так глуп и нелеп, как тебе кажется, это не препирательства детишек в песочнице, у кого папа главнее. Если одна раса добьется для себя признания собственной «самости» и исключительности в чем-то, на этом основании начнется дискриминация другой расы. Начнется презрительное отношение к представителям другого народа и закончится в лучшем случае междоусобицей и братоубийственной войной.

— А в худшем?

— А в худшем — придет некто третий и уничтожит обоих.

— Тьфу.

— И судя по всему, междоусобица уже началась. Вон, посмотри, — Квинт кивнул на дисплей, куда сканер все еще передавал изображение пепелища длиной во все километровое побережье.

— Эх… помирить бы их как-то… а как?

— Давай вот что, Витёк. Сменимся. Возьмем катер и хоть посмотрим, что это за «новое искусство», чем оно отличается от старого. Вдруг на Земле мы это уже проходили, кто знает.

На том пока и порешили.

Однако парни не так быстро смогли выбраться на северный континент, ибо у капитана в голове забегали новые тараканы и он напряг весь экипаж по полной программе. «Аполлон» за каким-то чёртом просвечивал океанское дно вблизи побережья, а несколько бригад были откомандированы обследовать подводные лабиринты и гроты. На это было потрачено больше недели, но ощутимого результата так и не принесло.

Да что там ощутимого, хотя бы какого-то результата — и того не было.

— Ну, хоть в море искупались, — невесело пошутил Квинт, вернувшись с очередного задания.

— Ага… в море… в гидрокостюме… всю жизнь мечтал так отдыхать, — бурчал Чусовитин, стягивая снарягу.

— Не ворчи. Нам сегодня еще предстоит культурная программа, пока у капитана на этот вечер других планов нет. Давай шевели булками, я катер займу.

— Практически санаторий: с утреца водные процедуры, после обеда посещение выставки. Тихий час у нас не предусмотрен расписанием, а?

— Ты допросишься, Витёк, что будем куковать в засаде тише воды. Шевелись давай.

Город северян разительно отличался от южных поселений. Люди без видимых гендерных различий сновали как мыши. Каждый был занят исключительно собой и своими мыслями, вместо обычного уличного галдёжа слышен был лишь шум моторов аэротакси, гудки и синтетическая музыка рекламных слоганов. Это раздражало. Одна и та же тупенькая музыкальная фразочка из двух или трех нот повторялась с периодичностью раз в две минуты, эти фразочки накладывались друг на друга, рекламы перекрикивали друг друга, как рыбные торговки на средневековом базаре.

— Моем мылом «Чисто-чисто», отмываем трубочиста! — уговаривало задорное сопрано.

— Пиво «Хмельной романтик», только для истинных ценителей! — беззастенчиво врал мягкий баритон.

— И ваша попка будет вам благодарна! — с сексуальным придыханием обещало грудное контральто.

— Не понял! — ошалело остановился Чусовитин. — Это еще что?

На него сзади тут же налетел кто-то из местных с ярко накрашенными глазами, абсолютно лысой головой, в розовеньких штанишках со стразиками и в наушниках, недовольно фыркнув на манер инфантильной гимназистки.

— Вообще не понял! — окончательно офонарел астронавт.

Квинт оттащил его с середины улицы к краю, где их не толкали мимо идущие, и пояснил: