Читаем Убить Скорпиона онлайн бесплатно
Родился в 1941 году в Щигровском районе Курской области. Работал судосборщиком на судостроительном заводе в г. Феодосии. Статьи Зарубина публиковались в «Учительской газете», журналах «Юность» и «Молодая гвардия».
Никто не знал, что это случится сегодня.
Но два человека предполагали возможность явления чрезвычайного и, опасаясь друг друга, уже несколько дней находились в нервном ожидании, стараясь скрыть свое напряжение и желая предвидеть и угадать тот кратчайший шаг, отделяющий время обычное от необычного, то критическое мгновение, когда им придется действовать, не раздумывая, потому что в миг тот позади каждого из них разверзнется пропасть с кратким названием смерть. Непонятная стихийная космическая сила вмешается в их намеренные действия и осложнит противодействие человека человеку, по эти двое, превозмогая себя и природу, сохранят полярные заряды активности до конца.
Один из них был сержантом конвойно-караульных войск, старшим наряда по охране пятерых заключенных. Рослый, русоволосый, со светлым незапоминающимся солдатским лицом, двадцатидвухлетний сержант, несмотря на то что был на голову выше и двух солдат — подчиненных, — и пятерых заключенных, зрительно как-то терялся среди них и был почти незаметен, отличаясь меланхолической молчаливостью. Но так только казалось со стороны, а каждый из пятерых заключенных, наверное, не раз ощущал, что сержантская мощная фигура синтезировалась из воздуха именно в той точке пространства, которая перед этим казалась свободной от всякого присутствия в ней человека. Фигура эта как будто вырастала из ничего и подавляла волю великолепной невозмутимостью. Происходило это оттого, что сержант никогда не торчал перед глазами у охраняемых, по стоило кому-либо из них оглянуться или посмотреть в сторону, чтобы там увидеть сержанта и ощутить на себе его спокойный взгляд, как холодный луч голубого лазера. Ничего грозного не было в его зрачках, но лучше уж не глядеть, а отвести глаза от этого взгляда. Но может случиться, что, проявив интерес и посмотрев почему-либо в другую сторону, вновь наткнешься на этот голубой взгляд. Сержант перемещался бесшумно и невидимо.
Это отметил во время наблюдений за ним лидер в конвоируемой пятерке заключенных по кличке Скорпион. Смуглое острое лицо его с нервными сухими мышцами было сдержанно спокойно, но чувствовалось, что он вслушивается и всматривается во все его окружающее, как дирижер и композитор перед премьерой концерта, но только играть он будет не с листа, а готовит себя к великой импровизации, последним аккордом в которой прозвучит либо свобода, либо смерть.
На площадке перед входом в штольню заброшенной рудной выработки все остановились, и сержант взглядом показал одному из своих товарищей, где тому занять место для охраны, пока третий солдат, засветивший фонарь, пошел обследовать штольню. Так было положено по Инструкции.
Добыча в этих шахтах была давно прекращена, и местность уже почти потеряла следы человеческого внедрения, заросла травой и кустарником, только перед самым входом в штольню широкая площадка еще не имела почвы для растительности, да в саму штольню была вправлена прочная бревенчатая рама, много лет предохранявшая ее от разрушения. Существовало мнение, что когда-то здесь добывали стратегическое сырье, но то ли иссякли его запасы, то ли были найдены другие, более богатые месторождения и добыча здесь стала невыгодна, — разработки прекратились. Но теперь что-то изменилось и кто-то вспомнил об этих шахтах, и с дальнего материка, из еще более далекого столичного мира науки и экономики послали сюда человека для повторной разведки и исследования чего-то, во что ни сержанта, ни тем более заключенных посвящать никто не собирался.
— Перекурим, начальник? — Щуплый по прозвищу и по комплекции заключенный заискивающе посмотрел на сержанта. Он был самым бойким и разговорчивым в группе, принадлежал к тому типу людей, для которых общительность и веселость компенсируют недостаток ума и физической силы. Эти люди, почти всегда присутствуя в центре или неподалеку от всего совершающегося в жизни, удачно избегают больших неприятностей, у них нет воли, но огромное любопытство и желание быть на виду приводит их иногда к таким ситуациям, в которые они, затянутые как мусор в воронку, погружаются и, не имея силы выплыть, вращаются по наклонной поверхности в беззаботных мечтах на удачу и счастье.
Остальные трое не имели характерных примет, если не считать приметой окончательную деградацию личности, явно выраженную после многолетнего и неоднократного пребывания в заключении. Они привыкли к такому состоянию жизни и не заботились о ее перемене, да и сама перемена в перспективе виделась им как последующее заключение, только не в этой, а в какой-то другой колонии.
— Курите, — сказал сержант, прислонившись к каменной глыбе на краю площадки.
— Угостишь? Я на присланных мне сигарах кончики не обрезал — так и остались нераспечатанными в кабинете.
Заключенные всегда и у всех по возможности клянчили сигареты: у солдат, у надзирателей и офицеров — чаще безнадежно и безрезультатно. Но сержант никогда не отказывал и делал это не из чувства жалости к заключенным или доброты, а потому что, поскупясь в такой мелочи, он бы измучился от унижения в собственных глазах.
Вот и сейчас он вытащил из кармана пачку и бросил ее Щуплому.
— Не все забирайте, мне оставьте, — сказал только.
— Оп-па! — Щуплый поймал сигареты. — Мы по одной…
Осторожно, как взрывоопасные или очень хрупкие и нежные предметы, Щуплый достал и передал в потянувшиеся к нему руки по сигарете. Скорпион не курил и отрицательно дернул щекой, отказываясь от поднесенного ему курева. Щуплый не преминул сунуть скорпионову «долю» себе за ухо, не забыв достать еще одну — для себя.
— Спасибо, начальник! Лови!
Брать от заключенных или передавать им какие-либо предметы считалось нарушением Инструкции. Не полагалось также вести и посторонних разговоров. На языке юстиции в случаях каких-либо происшествий все это именовалось «недозволенной связью с заключенными». И опять же из чувства непонятной гордости сержант позволял себе подобную «связь», не считая, что нарушает закон, хотя понимал, что при чрезвычайном происшествии это зачтется не в его пользу.
Срок службы подходил к концу, оставалось не более двух месяцев, и сержант предполагал, что еще успеет сдать экзамены в университет — только не на юридический факультет! — и навсегда забудет о существовании тех немногих, кто осужден людьми и жизнью отбывать наказание за преступления перед ними, и тех немногих, кто, как и он, призван охранять закон: «Не преступайте — и не будете судимы!», — который он считал справедливее общеизвестного и забытого: «Не судите — и не будете судимы». Некоторое время спустя ему предоставится возможность убедиться в полной несправедливости обоих этих «законов», и сержант, не сделавший никому зла, будет подвергнут попытке осуждения и ему ничего не останется делать, как применить закон силы, диктуемый жаждой жизни. Что такое жизнь, сержант не понимал, это было само собой разумеющееся явление. Но два с лишним года службы на острове стали тяготить его, он начал задумываться об этом явлении: зачем оно? На острове и для солдат, и для заключенных жизнь была невыносима. Вероятно, в ней содержался какой-то смысл, оправдываемый какой-то общественной необходимостью, но никто не мог объяснить ему, в чем конкретно состояла эта необходимость. В лучшем случае в ответ на вопрос он услышал бы общие, ничего не значащие, обтекаемые слова. Но сержант никому не задавал вопросов, потому что в «худшем» случае на него бы странно посмотрели, как на человека не в своем уме. Солдат для службы подбирали по особым признакам: исполнительных, честных и не слишком вдававшихся в «философские» размышления. Домино, футбол, кино. Два раза в месяц, иногда реже — судя по погоде — приходил пароход с почтой, продуктами и другими необходимыми вещами. Солдатская казарма вроде маленькой крепости, здание управления колонией, барак для заключенных, огороженный основными и предупредительными заборами, водокачка, котельная, пищеблок для заключенных внутри забора, причал — вот и все сооружения, отнюдь не радовавшие глаз изяществом архитектурных форм. Остров — круг почти правильной формы с диаметром около десяти километров — издалека напоминал мужскую велюровую шляпу, изрядно поношенную и помятую. Заключенные собирали на острове бурые камни, цепные для приготовления каких-то красителей, и складировали их у причала. За этими камнями в начале и в конце лета приплывала баржа и отвозила их в какую-то другую страну, на экспорт.
Неделю назад сержанта вызвал к себе в кабинет начальник конвойно-караульной команды и поставил задачу: взять двух солдат и конвоировать пятерых заключенных к старым штольням на северный берег острова. Там прибывший с материка научный сотрудник будет проводить изыскания, а заключенные, в случае необходимости, должны расчистить проходы и завалы, чтобы обеспечить ученому доступ в полуобвалившиеся штреки и шурфы. Капитан, морщившийся от возобновившихся язвенных колик, не слишком вдавался в подробности, а отдал стереотипный приказ: обеспечить охрану «объекта» и не допустить побега заключенных. Сержант слово в слово повторил этот немудреный приказ и дополнительно расписался в Книге службы. В канцелярии колонии, куда сержант пришел за дополнительной информацией о выделенных на работу под его охраной заключенных, он забыл о цели своего первостепенного стремления — сведениях о склонностях и оперативной характеристике охраняемых, — а с удивлением узнал и увидел, что научным сотрудником — «объектом охраны» — является молодая и очень красивая женщина, и почему-то очень смутился. Он представлял себе седенького старичка пли заджинсованного крепыша с ассирийской бородкой, а тут сидело существо хрупкое и эфемерное, похожее на экзотическую бабочку, непонятным образом залетевшую в их суровые края. Вчера ее не было, иначе бы эта необычайная весть о гостье облетела бы всех островитян.
«Наверное, ночью… пограничный катер был…» — думал сержант, усиленно пытаясь не глядеть в сторону женщины и сосредоточить внимание на словах начальника колонии, который что-то говорил ему, но смотрел в другую сторону, куда боялся взглянуть сержант. Речь майора не вязалась с обстановкой, как и улыбка на его лице со следами одинокого ночного пьянства не укладывалась в похмельные мешки и морщины. Он пускался в ненужные и длинные наставления по организации охраны, потом уверял, что отдаст какие-то распоряжения о повышении безопасности, и наконец устал мужественно бороться с утренней головной болью и условными рефлексами.
— Смотри, сержант! — это было сказано совсем некстати и так нелепо, что даже женщине стала понятна неофициальная строгость его намекающих на что-то личное слов. — Смотри, чтобы ни один волосок не упал… Чтобы ни одна пылинка не легла на голову нашей милой посетительницы.
Майор встал и сделал нелепейший поклон в ее сторону.
Женщина что-то сказала, но ее слова заглушил доклад молоденького вольнонаемного служащего — надзирателя о том, что заключенные готовы и ждут на контрольно-пропускном пункте.
— Отправляйтесь, сержант! В восемь тридцать вы должны быть на месте. А вас, — майор еще раз столь же учтиво, сколь неуклюже, поклонился, подходя к женщине, — я довезу туда, если вы готовы.
Сержант поспешил выйти. Что она сказала? Имя свое? Или слова благодарности? Кажется, имя… Но сержант не расслышал его, коридорный сквозняк с гулом захлопнул дверь канцелярии.
Женщина была неутомима и упорна: за неделю она дотошно облазила все старые рудники. Оставались две штольни — и работа ее будет закончена. Она все время записывала что-то в блокнот, отбирала некоторые образцы и, кажется, была довольна результатами поисков.
Сержант не осмелился заговорить с ней о чем-нибудь таком, что не входило в круг его служебных обязанностей, с самого начала он не сделал этого, а теперь просто так невозможно ничего сказать! Все так внезапно. И врасплох застигнутый любовью, сержант с испугом затаился перед необъятным чувством. Слова, как жалкие насекомые, мысленно тянулись, волоча за собой земные соринки, а любовь была, как небо и солнце — сияющая и высокая. Хмурая пелена молчания удручала его, и где-то в глубине души он даже был бы рад появлению грозового облачка подозрения, что может случиться нечто необычайное, что разразится буря и сержант примет на себя удар. Это была его первая любовь, романтическая и героическая, всегда готовая на самопожертвование. Но жертва, если до того дойдет, должна совершиться в триумфе победы. Спокойно, сержант! Спокойно… Сначала победа, а жертва — потом. К этому надо быть готовым.
Заключенные вели себя прилично, с энтузиазмом, обычно им несвойственным, разбирали завалы, расчищали и раскапывали осыпи, если находились залегания каких-то примечательных для науки жил. Старались угодить молодой женщине. Ее присутствие придавало им ощущение сопричастности к чему-то великому, утраченному ими в неволе и теперь оказавшемуся так близко, что можно было уловить его могучее дуновение, словно льющиеся волны музыки и света торжественного и одухотворенного смыслом праздника человеческого творчества. Они вели себя настолько корректно и послушно, что сержант уже не сомневался: такое не к добру. Уже на второй день он подумал о том, что состав надо было бы менять, а не посылать одних и тех же. В целях безопасности это было бы разумнее. Но каждое утро из ворот КИП выходили почему-то одни и те же, а ему никак не удавалось выбрать время, чтобы ознакомиться с оперативными и другими данными, характеризующими эту пятерку, и особенно «старшого», Скорпиона. Очень не нравился сержанту этот Скорпион. Ему показалось, что он все время исподволь наблюдает за конвоем, изучает, следит. Но, кроме интуитивных импульсов, подозрения свои сержант ничем подтвердить не мог.
