Читаем Убийства мальчиков-посыльных онлайн бесплатно

Меня выгнали из консерватории. Пожилому директору, позвавшему меня к себе в кабинет, чтобы вручить справку об отчислении, я сказал: «Господин директор, поверьте, господин директор, лично меня это решение не огорчает. Меня огорчает сама мысль о том, что консерватории, которая из-за каких-то нескольких несданных предметов выставляет за дверь самого способного ученика за всю историю своего существования, предстоит как-то вынести тяжкое бремя вины».

— Даже не знаю, что вам сказать на это, — ответил директор. — И поэтому ничего не говорю.

Когда я упомянул о «каких-то нескольких несданных предметах», он, без сомнения, решил, что я считаю скандалы, которые я, напившись, устраивал в столовой, попавшего из-за меня в больницу с диагнозом «тревожный невроз» преподавателя истории музыки и, в довершение ко всему, пожар, устроенный мною в консерваторской спальне, куда я напустил газ, не заслуживающими внимания пустяками. И поэтому он не знал что сказать. Я всегда уставал от людей, которые не знают что сказать, а точнее, не знают, что они говорят. Я-то всегда знал, что говорю.

Любой студент консерватории, естественно, имеет право устраивать скандалы, хорошо — или плохо — обращаться со своими преподавателями и поджигать спальни. Все, что я делал, было важно. Да и вообще я никогда не занимаюсь неважными делами. Но если бы я принялся полемизировать с почтенным седовласым директором о том, где начинаются, а где заканчиваются мои права, толку бы все равно никакого не было. К тому же он мне по-своему нравился. И я знал, что он тоже глубоко симпатизирует мне, как бы он ни пытался это скрыть из-за того, что я преступил все допустимые границы.

Я вежливо попрощался с ним и направился к вокзалу со справкой об отчислении из консерватории в одной руке и с бархатным лиловым плащом в другой. Спустя семь лет я возвращался в отчий дом.

Мой «отчий дом» никогда, слава богу, не напоминал эдакий дирижабль скуки, как другие отчие дома, наполненные липким, удушливым, вызывающим апатию воздухом: отец умер много лет назад, а мать всегда была… м-м-м… очень необычным человеком. Но родной дом — это все-таки родной дом, и сердце мое было полно безмерной тоски, как, впрочем, у любого человека, который возвращается домой. Когда я пришел на вокзал, поезд уже готов был вот-вот отправиться. На бегу разглядывая номера вагонов, я отыскал свое купе и ввалился внутрь, с трудом переводя дыхание. И вдруг — вижу: со мной в купе едет карлик с обезьяной.

На обезьяне приталенное, узкого кроя каракулевое пальто, на голове колпак из того же каракуля. На карлике костюм из черного габардина в широкую полоску, под пиджаком — бордовый атласный жилет, а на шее — шелковый галстук, тоже в полоску, но в серо-бордовую. Булавка для галстука — бриллиант величиной с ноготь моего большого пальца. Пышные рыжие волосы тщательно зачесаны назад, а выпуклые сверкающие глаза настолько синие, что делалось жутковато.

Я положил чемодан и плащ и сел к окну, на свое место. Признаться, перспектива ехать в столь печальный для меня день в одном купе со щеголем-карликом и его расфуфыренной обезьяной меня не сильно радовала.

Люди с недостатками действуют на меня успокаивающе. Должен чистосердечно признаться: меня веселят эти их дефекты, их бестолковость, они демонстрируют мне, что я не одинок, а многочисленные изъяны и грехи можно найти у каждого из нас. Такие люди словно привязывают меня к жизни, примиряют с ней. Правда, это не касается физических недостатков. Когда мне попадаются на глаза люди с телесными изъянами, мне становится не по себе. Они заставляют меня задаваться вопросом, почему им не сидится дома, почему они своим видом отравляют мне жизнь. А этот карлик был само веселье. Он не только не пытался скрыть свое тело — скопище изъянов, — но и с гордостью демонстрировал его, да еще и подчеркивал свое уродство неприлично шикарным нарядом. Пока я чуть не с яростью рассматривал его, взгляд мой задержался на пуговицах с его рукавов. Одна пуговица была в виде оскалившейся кошачьей морды из бриллиантов, с изумрудными глазами. А другая — в виде головы светловолосой девочки с фарфоровым лицом. Это была Алиса. Алиса в Стране Чудес.

— Да, — сказал карлик. — Это Алиса в Стране Чудес.

Голос у него был невероятно красивого тембра: мягкий, густой и глубокий. Я не смог сдержать восхищения. Тембр голоса для меня всегда важен. Я-то сам хоть и правильно говорю, но голос у меня резкий, довольно неприятный. А у этого карлика такой голос! Ну-ну, посмотрим.

— А-а-а, — отозвался я, стараясь говорить как можно меньше, чтобы не демонстрировать голос. Да и не перевариваю я дорожные знакомства. Не свойственно мне это непонятно откуда возникающее доверие, что внезапно устанавливается между тобой и человеком, кого ты прежде совершенно не знал. Нет, это не в моих правилах.

— Разрешите вас познакомить, — произнес господин карлик. — Изабель!

Мартышка, то есть Изабель, изящно протянула мне лапу. Я тоже невольно протянул руку и пожал мартышкину крохотную горячую ручку. Терпеть не могу пожимать руки, да еще обезьяне! Но в голосе этого карлика было что-то особенное: в нем слышалась способность повелевать, прикрытая невероятной учтивостью, нечто завораживающее, что заставляло повиноваться и при этом испытывать наслаждение.

— Изабель больна, — вздохнул карлик. — Очень больна.

Когда он произнес это своим невероятно красивым голосом, Изабель печально покачала головой; а он, замолчав, закатил глаза и склонил голову.

— В вашем родном городе живет очень знаменитый, искусный врач, он — цель нашего путешествия. По правде, не могу не признать вашу правоту, мне, честно говоря, и самому не хочется повсюду демонстрировать свое тело — сплошное скопище изъянов — и портить людям настроение.

Поезд только что тронулся и ехал очень медленно. Иначе я бы открыл окно и выпрыгнул наружу, чтобы расколоть голову с густо покрасневшими щеками — до того мне было стыдно.

— Вы очень понравились Изабель, — продолжал карлик. — Когда она увидела, что вы идете в нашу сторону с лиловым плащом и кожаным чемоданом в руках, она стала молиться, чтобы вы ехали в одном купе с нами.

— Должно быть, она знает довольно короткие молитвы, — ответил я. — Ведь я бежал, боялся опоздать на поезд.

Господин карлик улыбнулся. Это была самая красивая улыбка, которую я видел в своей жизни. Изабель тоже учтиво улыбнулась. Какая милая обезьяна!

— Меня выгнали из консерватории, — сказал я. — Но я думаю, вы это уже давно поняли. Я возвращаюсь в родительский дом.

— Да, это легко понять, — ответил карлик. — Хотите, давайте польем коньяком вашу справку об отчислении, а потом выбросим ее в окно. Так вы выкинете из головы и консерваторию, и музыку, и этот город. Никогда не стоит хранить память о тех местах, откуда тебя выгнали.

Тут мои глаза отчего-то наполнились слезами, голос сильно задрожал, и я проговорил:

— Я не писал сентиментальных арий, начинавшихся минором и кончавшихся мажором. Ругал самыми ужасными словами, какие только могут быть, некоторых классиков, чья музыка считалась священной. Ну, еще, по правде, не сдал несколько предметов; но никогда нельзя никого выгонять.

— Какое совпадение, у меня с собой отличный коньяк! — сообщил карлик. — Давайте выпьем и поговорим о чем-нибудь другом.

Мы полили коньяком мою справку об отчислении, выкинули ее в окно и побеседовали на другие темы. Я задремал. Когда я раскрыл глаза, поезд стоял на большой станции. Изабель тоже спала, посапывая, под норковой пелериной. А господин карлик сидел совершенно ровно, вперив в меня взгляд горящих глаз.

— Вы проспали несколько часов, — сказал он. — И Изабель тоже. Она так счастлива, что познакомилась с вами, что этой ночью ей даже не приснилось ни одного кошмара про смерть. Изабель очень боится смерти. — Он замолчал, уставился в одну точку прямо перед собой и произнес: — Она вот-вот умрет. Умрет скоро милая моя, и ей очень страшно. Единственное, чего я хочу, — избавить ее от страха. Смерть ведь не так уж страшна. Только она не останется одна, я тоже…

Он не договорил и перевел взгляд огромных синих глаз, сверкавших, как у сумасшедшего, на окно. Я тоже посмотрел в окно и как-то волей-неволей принялся наблюдать за людьми на станции. Ух ты, а это что такое?

Шестеро странно одетых людей окружали невероятно красивого смуглого юношу с длинными черными волосами до плеч. На нем были белые длиннополые одежды, а на ногах — римские сандалии. Взгляд его мечтательных, изумительных глаз возвещал об иных, лучших мирах. Юноша держал павлинье перо и небрежно им обмахивался. Я пригляделся повнимательнее — не было у него никакого павлиньего пера, мне просто показалось. В руках у него была только старая книга в черном переплете. У меня перехватило дыхание, а еще — забилось сердце.

Карлик сообщил:

— Маньчжурский принц. Принц и, как считают некоторые, новый Мессия.

— Маньчжурский принц? — удивился я.

Принц со свитой вошел в соседнее купе.

— Маньчжурия — весьма бедное государство, — заговорил карлик. — Он принц, но нашли его англичане, когда он на улице гонял в грязи мяч с другими мальчишками. Едва увидев его, англичане поняли, что он — именно тот, кто им нужен. «Вот настоящий Мессия!» — сказали они. Ясно, что их поразило его лицо, его сверхъестественная красота. Из Маньчжурии мальчика быстренько вывезли. Говорят, мать принца была алкоголичкой. Зато ирландских кровей. Вдобавок у нее на правой ноге было шесть пальцев. А еще она занималась антропологией и всю жизнь прожила в Маньчжурии. Умерла при родах принца. С ума сойти, какие подробности, да?! Рассказываю вам только то, что слышал сам. Дабы земная грязь не замарала его душу, англичане обрекли Принца на полное одиночество. Новый Мессия, он же маньчжурский принц, не любит людей, не может любить их — это ясно по выражению его лица. И с этим его чувством невозможно не согласиться, если вспомнить, как две тысячи лет назад за любовь к людям пострадал Иисус. Кроме души, англичане тщательно берегут его тело — тело, столь измотанное в духовных странствиях. Вот, собственно, все, что я знаю. Думаю, больше меня не знает никто.

Пока карлик рассказывал мне о принце, Изабель проснулась и принялась чертить указательным пальцем в воздухе круги. Так как перед сном она сняла свой колпак, мне теперь было видно ее голову: на лбу выделялись следы глубоких швов. А в ухе сверкала бриллиантовая серьга в виде бабочки.

Карлик мило рассмеялся — своим особенным смехом.

— О господи, Изабель. Нет, ты ничего, ничего не забываешь, — сказал он, любовно глядя на нее.

Изабель рассмеялась, продолжая чертить круги.

— Изабель напоминает мне, что я забыл рассказать вам еще об одной детали, — сказал карлик. — Англичане пожелали, чтобы новый Мессия или, как его называют некоторые, маньчжурский принц, получил классическое образование. Он три года специально занимался, брал частные уроки у лучших преподавателей, чтобы сдать вступительные экзамены в Оксфорд. Результат был по-настоящему плачевным: весь экзамен он рисовал на бумаге улиток. Ладно бы еще рисунки были хороши, а то получились каракули как у пятилетнего ребенка, если не хуже. Когда нам об этом рассказывали, Изабель так смеялась, что чуть не упала на пол.

Изабель мило улыбнулась. Было ясно, что она больна, очень больна, и те дни, когда она падала от смеха на пол, далеко позади.

— У Изабель очень красивая сережка, — сказал я. — И у вас запонки и булавка для галстука тоже. Знаете, я до сих пор никогда не видел таких дорогих украшений.

Не успев договорить, я покраснел до корней волос. Как бы я ни старался избегать бестактностей, все равно я всегда что-нибудь ляпну. А разве в жизни все не так же? Разве обычно мы не страдаем от того, от чего пытаемся убежать?

Изабель и карлик затряслись от смеха. Вытирая лиловым шелковым платком навернувшиеся слезы, карлик сказал:

— Ах, как вы бестактны. Именно это делает вас таким приятным, таким забавным. У вас на языке то, о чем вы еще и подумать не успели. Нет, поверьте, вы очень, очень милы.

Изабель не смеялась, а издавала какие-то хриплые звуки, которые трудно было назвать смехом. Я подумал, что с легкими у нее тоже плохо. И, поверьте, тут-то уж язык попридержал.

— В моей профессии все эти «дорогие украшения» необходимы, — начал объяснять карлик. — Насколько у вас ценные украшения, настолько ценные подарки будут вам вынуждены дарить другие. Не обязательно, конечно, а по желанию. Это вызывающе, это провоцирует, втягивает в соперничество. И знаете что, дорогой друг? Как деньги притягивают деньги, так и драгоценности притягивают драгоценности. К тому же это удачное вложение средств: они занимают мало места, их легко носить и они повсюду в цене.

— Да-а-а, — выдавил я все-таки. На этот раз мой голос прозвучал глухо. Что же это у карлика, у этого господина карлика, была за профессия, что ему делали такие подарки?

Тут в дверь нашего купе вежливо постучали.

— Входите, — произнес господин карлик. — Входите, пожалуйста.

Вошедший был одним из тех странно одетых англичан, сопровождавших маньчжурского принца, — высокий, светловолосый, с крючковатым носом. Он холодно улыбнулся: это была знаменитая дежурная английская улыбка, когда улыбаются только потому, что «так нужно». В руках он держал полную корзину великолепного спелого инжира. Вытянув длинные руки, он поставил ее передо мной.

— Это от Его Величества Мессии для вашей матери, — сказал он, чеканя слова, как какой-нибудь оксфордский профессор. — Его Величество Мессия попросил меня передать вам одну просьбу и выразил надежду, что вам будет нетрудно ее исполнить: ваша матушка…

— Ага, мамочка очень любит инжир, — бестактно перебил его я. — Передайте маньчжурскому… э-э-э… Его Величеству Мессии мою глубокую благодарность. Конечно, от имени мамочки.

Англичанин перевел бесцветные глаза на Изабель и, пытаясь исправить неловкость, воскликнул:

— Ах, какая миленькая обезьянка! — и хотел было погладить Изабель.