Читаем Первый удар. Книга 1. У водонапорной башни онлайн бесплатно

Первая книга романа прогрессивного французского писателя Андрэ Стиля «Первый удар» удостоена Сталинской премии второй степени за 1951 год. Как известно, Сталинские премии присуждены и другим представителям передовой зарубежной литературы, чьи произведения, опубликованные в советских журналах или вышедшие у нас отдельными книгами, правдиво отображают борьбу трудящихся различных стран за мир, свободу и счастье народов.

Имя Андрэ Стиля уже известно советским читателям. В 1951 году был издан на русском языке сборник произведений Стиля, озаглавленный «Сена» вышла в море», включающий семь рассказов в защиту дела мира. Делу защиты мира посвящен и роман Андрэ Стиля «Первый удар».

Писательский путь Андрэ Стиля неразрывно связан с его активным участием в рабочем движении Франции и его политической деятельностью. XII съезд компартии Франции, состоявшийся в апреле 1950 года, избрал Андрэ Стиля в состав ЦК ФКП. Андрэ Стиль — главный редактор газеты «Юманите».

Первые очерки и рассказы молодого писателя-коммуниста, собранные в книге «Гордое слово «шахтер», были созданы в годы послевоенных забастовочных боев во Франции. От книги к книге крепнут талант и мастерство Стиля, художника-реалиста, посвятившего свое творчество изображению жизни и борьбы простых людей Франции, из среды которых вышли такие мужественные борцы, как Анри Мартэн и Раймонда Дьен. Андрэ Стиль показывает, как честные французы из различных слоев общества на собственном опыте убеждаются в величии того дела, которое отстаивает французский народ во главе с его славным авангардом — компартией Франции, как растет великое движение сторонников мира, вдохновляемое гениальным знаменосцем мира, мудрым учителем народов — товарищем Сталиным.

Андрэ Стиль умеет видеть и ярко передать то новое, что вносит в сознание простых людей развертывающаяся на наших глазах борьба народов за мир, за демократию, за социализм. Об этом свидетельствует новый роман Стиля «Первый удар», посвященный важнейшей теме передовой литературы, теме борьбы против империалистических агрессоров. Изображая борьбу докеров одного из французских портов против превращения Франции в военный лагерь США, в бесправную колонию торговцев пушечным мясом, Стиль сумел показать идейный рост простых людей, берущих в свои руки дело защиты мира и готовых отстаивать его до конца.

Захватчики рассчитывают на то, что их оккупация, несущая голод и муки населению маршаллизованной Франции, морально обезоружит людей, превратит французов в рабов оккупантской банды, в «роботов» для подготовки новой войны. Мужественные борцы за мир опрокидывают эти расчеты.

Герои книги Стиля, организующие борьбу против разгрузки иностранного оружия в порту, против захвата французской земли, выражают то чувство ненависти к поджигателям войны, которое растет в сердцах сотен миллионов людей во всем мире. Как и все народы маршаллизованной Европы, простые люди Франции, изображаемые Стилем, полны решимости преградить путь войне, развязываемой американскими миллионерами и миллиардерами.

Вот почему книга Стиля, с беспощадной правдивостью и гневом рисующая величайшие бедствия, на которые обрекают Францию захватчики из-за океана, звучит как подлинно боевое, жизнеутверждающее произведение. Ведя борьбу против оккупантов и их агентуры, докеры спасают французскую молодежь, женщин и детей, отстаивают право своего народа на свободную и независимую жизнь. Оттого так глубоко человечны, так обаятельны образы героев Стиля — партийных руководителей и рядовых коммунистов, старика Леона, ценою собственной жизни спасающего детей из-под колес американских грузовиков с вооружением, отважных докеров, сумевших начертать над портом, на огромной высоте, на стене базы подводных лодок, грозный лозунг: «Американцы — в Америку!»

Газета «Юманите» в статье, посвященной роману «Первый удар», отмечает, что Андрэ Стиль ярко и правдиво показывает «силу и проницательность коммунистов, которые идут сегодня, как шли вчера, во главе борьбы за национальную независимость».

Коммунисты порта борются за идейный рост защитников мира, помогают им все глубже осознавать себя участниками всемирного движения за мир, вдохновляясь победами советских людей, укрепляющих лагерь мира своим благородным созидательным трудом.

В истории французской патриотки Элен Дюкен, с помощью которой рабочие порта разоблачают нацистского изверга, Андрэ Стиль раскрывает процесс сплочения всех честных французов, выступающих против подготовки новой войны. Книга «Первый удар» показывает, что бредовые планы агрессоров обречены на такой же позорный провал, какой потерпели немецко-фашистские захватчики, пытавшиеся поработить французский народ.

— Смотри, смотри, боком пошел, сейчас потонет!.. Ой, кораблик наш…

— Дырявый он, надо бы из чего-нибудь другого сделать…

Огибая плинтус пола, все прибывает темной струей вода, и перед ребятишками, присевшими в углу на корточки, медленно крутится маленький водоворот. Проржавленная баночка из-под гуталина с минуту храбро борется против напора волн, но мало-помалу сдается и начинает черпать воду.

Обоим ребятишкам года по четыре. Мальчик поднял на свою подружку большие глаза; у бедных детей бывают такие глаза, обведенные красной каемочкой, серьезные — даже во время игры в них не вспыхнет искорка смеха. У девочки странные светлые волосики, не белокурые даже, а какие-то белесые, тонкие и редкие, сквозь них просвечивает серая, грязноватая кожа — так в прозрачном ручейке виднеется песчаное дно.

Девочка склоняет головку набок и вкрадчиво спрашивает:

— А ты из бумаги кораблики делать умеешь?

— Да у нас ведь бумаги нету. Держи меня за руку, я сейчас его поймаю.

— У тебя ручка бо-бо, нельзя ее в воду совать.

Мальчик решительно наклоняется над лужей. Вся его правая рука, до самого запястья, замотана грязным бинтом. Он неуклюже, как новорожденный котенок, действует больной ручонкой, толкает жестянку, и она идет ко дну.

— Утонула! Вот дрянная! А ну-ка, держи меня, я ее сейчас выловлю.

— Не буду держать. Не хочу!

— Почему не хочешь?

— Потому что я боюсь… Еще заразишься от тебя. У тебя вся тряпочка грязная. Там этих зверушек… микробов… там микробов у тебя много.

— Вот глупая! Это ведь не заразное.

Но девочка откидывается назад всем своим тельцем.

— А тебе больно? Очень?

Мальчик пренебрежительно пожимает плечами.

— Жжет только очень. Вон какая рана большая, вон какая…

Двумя пальчиками, осторожно, девочка берет его за больную руку — ей и хочется посмотреть и боязно.

— А эта большая булавка, она у тебя прямо в ручку воткнута?

Мальчик гордо выпячивает грудь и вдохновенно сочиняет:

— Да. А знаешь как больно-то! Вот ты не хочешь меня держать, а тогда мне придется руку в воду совать и еще больнее будет, и все из-за тебя — я все равно кораблик достану. Значит, не хочешь держать?

Девочка раздумывает, не спуская глаз с завязанной руки, и забавно морщит носик-пуговку.

— Нет, не хочу.

— Ну ладно.

Мальчик делает вид, будто сует больную руку в воду.

— Злой какой, нехороший!

Но он вовсе не злой. Увидев, что его подружка вот-вот расплачется, он встает.

— Тогда я ногой его пригоню. Смотри.

Он носит на босу ногу огромные кожаные полуботинки, которые от времени задубели. При ходьбе они больно натирают кожу, и худенькую лодыжку опоясывает кроваво-красная полоска. Окунув ногу в воду, мальчик ощупывает половицу, стараясь найти затонувший в луже «кораблик».

— Ой, какая холодная! Так еще хуже, у меня теперь башмаки мокрые будут. Давай возьмем что-нибудь другое.

— Ты, когда вырастешь, кем будешь — докером или моряком?

Он пожимает плечами.

— Доктором буду. Знаешь, кто такой доктор? Он людей лечит, чтобы они не умирали…

— А в кого бомба попала, тех доктор все равно не вылечит…

— Смотри, смотри, гидропланчик. Сам сюда к нам приплыл.

По желобку течет уже настоящий ручей и приносит две перекрещенные спички.

— А вот это будет, знаешь что? База для подводных лодок.

Мальчик ставит в воду низенькую скамеечку. Вода послушно проносит под ней спички.

— Видишь, видишь!

Девочка смеется и хлопает в ладоши.

— Сколько воды стало!

— Это же прилив, не понимаешь?

Он радуется своей выдумке.

Большая капля падает прямо на «гидроплан», благополучно миновавший «базу», и спички расплываются в разные стороны.

— Гляди, теперь и у нас дождь идет.

— Жалко, что ветра здесь нет. А то бы мы могли кораблик с парусом сделать, верно?

Напружив щеки, он изо всех сил дует на спички.

— Давай их кочергой зацепим.

Оба поворачиваются к печке, ища глазами кочергу.

И тут только дети понимают, что произошло.

— Воды-то, воды сколько! Весь дом сейчас затопит.

Вода, журча, по-прежнему течет из коридора и расплывается лужей в углу кухни, где прогнила и осела половица. Но теперь уже капает и сверху, вода пробивается между почерневших досок потолка. Крупные капли падают часто-часто, словно с листьев дерева, когда тряхнешь его после ливня. Кажется, что дождь, так упрямо стучащий в окно, незаметно просачивается сквозь стекло прямо на подоконник, где подмокли клубок ниток и краюшка черствого хлеба, которую перед уходом положила сюда мама.

— Смотри, везде вода!

Тяжелые серые капли одна за другой взбухают на потолке, как раз над большой клеткой, подвешенной высоко возле окна, на мгновение повисают в воздухе и со звоном падают на вогнутое дно клетки.

— А где твоя птичка? — вдруг спрашивает девочка. — Она тоже утонула? Почему ее не видно? Почему она не говорит?

— Ее теперь у нас нету.

Мальчик склоняет голову и густо краснеет.

— Где же она?

Он не подымает глаз и пытается улыбнуться, но губы его жалобно кривятся, на глаза навертываются слезинки и тут же исчезают, как будто лопаются хрупкие стеклянные шарики.

— Ты ей больно сделал, да?

— Отстань от меня.

Мальчик поворачивается к своей подружке спиной.

Тоненькая струйка, извиваясь, торопливо ползет по проводу, а затем сбегает по электрической лампочке без абажура.

И вдруг лужа разливается по всему полу, словно рядом, в коридоре, опрокинули бак с водой, и в ту же минуту резкий порыв ветра, как штормовая волна, обрушивается на барак.

Дети пугаются.

— Мари!

— Мама!

Слышно, как за перегородкой с грохотом передвигают стулья, кровать, но вдруг шум стихает. В комнату вбежала женщина, волоча размокшие тяжелые шлепанцы. Она скручивает жгутом рваный черный фартук, и вода из него брызжет во все стороны. На ходу женщина быстро вытирает покрасневшие руки, закрытые до локтя рукавами старенького свитера. Глаза у нее большие, такие, какие нравятся детям, а над бровями, несмотря на холод, блестят капельки пота.

— Боже ты мой, да здесь еще хуже, чем у нас!

— Это только сейчас так много воды натекло.

Пряди седеющих волос падают женщине на глаза, мешают ей. Она откидывает их назад, как откидывают небрежным движением горсть земли.

— А ну-ка, дети, сидите тут тихонько!

Она усаживает ребят рядышком на стол, в том углу, где еще сухо, затем проходит в коридор и выбегает на улицу, посмотреть, что там делается. Сразу же в комнату доносится ее голос:

— Леон, да вы с ума сошли, что ли? Значит, это вы гоните на нас воду!

Худощавый старик без шапки, подставив под дождь согнутую спину, борется с наводнением, — нагромоздив доски от сломанной тачки и кучу какого-то тряпья, он старается преградить путь воде, сбегающей из верхней части города сюда, к баракам. Очевидно, он решил устроить перед своей дверью запруду.

— Как так? Почему это из-за меня? — Старик возмущен. Подбородок у него трясется от холода, по лицу и коротко подстриженным седым волосам струится вода. — Не лезь, пожалуйста! По-твоему, значит, пускай нас затопит? Ты бы лучше сама за дело взялась.

— Злой вы старик! У нас и доски-то ни одной нет.

— А ты возьми у меня, я уже кончил работу! — Схватив доску, старик потащил ее к Мари.

— Вот они, бабы! Орут, орут, а почему — неизвестно. Ну-ка, посторонись. — Леон воткнул доску в грязь перед дверями. — Снимай живо фартук, сверни его потуже да заткни дыру, тогда не будет так течь! Я сейчас, только перед нашей дверью земли насыплю, а потом опять к тебе подойду. А то заладила: злой старик, злой старик…

От холода у него дрожат колени. Он семенит к своей плотине, втянув голову в плечи.

Теперь по коридору бежит только тоненькая струйка воды. Грохот бури, как плотный занавес, спустился на рабочий поселок, поглощая собой людские голоса, несущиеся отовсюду крики. Океан совсем рядом, всего в пятидесяти метрах, сразу же за длинным валом мусора и всяких отбросов. Потоки, шумно низвергающиеся с небес, нельзя даже назвать ливнем, кажется, что ветер подымает с моря целые пласты воды и с силой обрушивает их на поселок, сотрясая своим дыханием жалкие, на скорую руку сколоченные из досок лачуги. Слышится звон разбитых стекол. Здесь всякий раз буря несет с собой бедствия. Кругом бушует потоп; только одной водонапорной башни, величественной, несокрушимой, как якорный битенг, словно не касается этот разгул стихии, и она, подобно крепости, возвышается над поселком. Впрочем, и ее трудно разглядеть сквозь пелену дождя, который, упруго сотрясаясь под порывами ветра, сплошной стеной идет на город. Одна только эта башня как будто не желает отступить перед Атлантическим океаном, перед всем Западом; дождь, сгоняемый порывами ветра с крыши, на мгновение как бы облегает ее стеклянным полукругом, потом вдруг переламывается надвое и разлетается причудливыми облаками водяной пыли.

Мари бегом бросилась обратно. Не заглядывая к себе, она проходит прямо на соседскую кухню, посмотреть на ребятишек, но те смирно сидят на столе, радуясь всей этой суматохе. Мари притаскивает тяжелый деревянный ушат.

— Ну-ка, дети, пойдите сюда.

Она сует в руки детишкам по кастрюле.

— Видите, как я делаю? Помогайте мне.

Они втроем вычерпывают лужу, которая натекла в углу кухни.

Слышно было, как перед входной дверью старик Леон стучал лопатой, — он вернулся, как и обещал, чтобы доделать запруду.

Когда ушат наполнился, Мари крикнула:

— Леон, идите сюда, мне одной не справиться.

— До чего же надоедная ты! Не дай бог, если бы все такие были, — проворчал Леон, но все-таки поспешил на зов соседки.

Они подняли за ручки тяжелый ушат и с трудом перетащили его через земляную насыпь. Ветер валил их с ног, башмаки скользили по размокшей глине; наконец они остановились.

— Вот погодка проклятущая! — воскликнул Леон. — Если мы с тобой здесь воду выплеснем, тогда ведь Жежена совсем затопит. Давай лучше отнесем подальше в сад.

Легко сказать, — а как нести ушат под этаким ливнем еще дальше, еще десять метров?!

Когда они вошли в коридор, с трудом переводя дыхание и не вытерев блестевших от воды рук и лица, дождь вдруг перестал. Последний порыв ветра осушил воздух, словно крепко прошелся по нему тряпкой, и во внезапно воцарившейся тишине стали слышней человеческие голоса, журчанье воды, беспорядочный топот деревянных башмаков. Крыша лачуги — и та будто сбросила с себя груз. Легче дышалось. Зато холод стал ощутимей. Над морем небо очистилось.