Читаем Ты — все для меня (ЛП) онлайн бесплатно

Тебя зовут Истер Катлер. Тебе пятьдесят лет, и ты всю жизнь прожила на холмах. Жила праведно и честно. Всегда поступала с другими так, как хотела, чтобы поступали с тобой. Жила с земли, сама шила себе одежду. Готовила для своей семьи на дровяной печи. И с твоего лица никогда не сходила улыбка. Улыбка благодарности. «За каждый божий день, что мы живем, Истер… мы должны быть благодарны», — всегда говаривал дедушка Орн, и ты верила ему.

До настоящего момента.

Пока ты не заглянула в приоткрытую дверь собственной спальни.

Ты обладаешь уникальной способностью находить выход своему гневу и разочарованию через разумное обоснование, памятуя наставление дедушки Орна. И хотя ты не можешь смотреть в приоткрытую дверь без слез, ты думаешь, что все мужчины одинаковы, если разобраться. Все они — глупые, похотливые развратники. Никогда не умеют контролировать свои жизненные потребности…

А видишь ты вот что: Твой сорокадвухлетний муж, Нут, вступил в интимную связь с твоей двадцатилетней дочерью, Линетт. Довольно странно, но ты находишь в увиденном нечто позитивное. По крайней мере, у него хватило совести не трахать ее в нашей кровати. Вместо этого, он стоит у края самодельного комода, а твоя дочь, голая и вся в поту, лежит на столешнице. Ее лодыжки сцеплены у Нута за спиной. Ты целую минуту наблюдаешь за жесткими, ритмичными толчками. Что беспокоит тебя больше, чем этот оголтелый инцест, так это жадные ухмылки на их лицах. А еще цикличные влажные шлепки его яичек о нижнюю часть ее вагины.

О, Нут, — думаешь ты, давая выход своему отчаянию через брань. Ты — все для меня, милый. Разве не знаешь? И посмотри, что ты делаешь. Трахаешь собственную дочь, потому что всегда был похотливым САМЦОМ. Видишь? Видишь, что с тобой сделал этот гадкий мир?

— Боже, папочка, — шипит сквозь стиснутые зубы Линетт, в то время как огромных размеров пенис орудует в ней. — Я люблю тебя, очень…

— Да, детка, да, — кряхтит в ответ потный мужчина.

Шлеп-шлеп-шлеп.

— Твоя дырка в сто раз приятней, чем мамашина…

Проливается очередная слеза.

— У скольких парней ты отсосала сегодня возле ««Каменщика»? — между делом спрашивает Нут.

— У двадцати шести.

— Хорошо. На две дозы хватит…

Шлеп-шлеп-шлеп.

— Все проглотила?

Она развратно ухмыляется, закрыв глаза, и выгибет спину.

— У-гу…

— Зачем? Вот маленькая уродка, — усмехается он. — И это моя дочь. Как я всегда учил тебя? Если собираешься что-то делать, делай это правильно. А, знаешь, мне нравится эта мысль.

— Какая мысль? Что ты имеешь в виду?

— Мысль, что все парни кончают тебе в рот, а я — тебе в дырку…

— О, папочка! Ты такой глупышка.

Снова шлепки и кряхтение. Нут ускоряет темп.

— Но тебе лучше поторопиться, папочка, — советует Линетт, еще сильнее сосредотачиваясь на ощущениях. — Мама может прийти в любую минуту.

Шлеп-шлеп-шлеп.

— Не, ее еще пару часиков не будет. Она мне так сказала. У нас будет время принять дозу и, возможно, еще раз перепихнуться. Твоя мама у Дори Энн Слейт, шьет салфетки или типа того. Так она сказала.

Линетт издает смешок.

— Салфетки?

— Ага, как будто я поверил, — усмехнулся Нут. — На самом деле вылизывают, наверно, друг другу их огромные старые дырки. Надеюсь, они цепляют себе на нос прищепки, когда делают это.

— Папочка!

Шлеп-шлеп-шлеп.

Линетт хихикает.

— Что… Что, по-твоему, она сделает, если… ну, ты понимаешь… Если узнает?

— А, я бы об этом не беспокоился. Твоя мамаша — очень понятливая девка. И она так меня любит, что, скорее всего, не скажет ни слова. Черт, я сплю с ней уже двадцать лет. Она хорошо знает, что мужику нужна время от времени новая дырка. Особенно сейчас, когда она становится старая и дряблая. Такие вот дела…

Шлеп-шлеп-шлеп.

По твоему лицу начинают катиться слезы, хотя ты понимаешь, что сказанное им — правда, и даже улыбаешься. Я люблю его больше жизни. Он — все для меня…

Темп становится бешенным. Подтянутое, мускулистое тело Нута блестит от пота.

— Я вот-вот кончу, детка! Давай, садись, как ты обычно делаешь…

— Нет, — надменно отвечает Линетт. — Не сяду, пока не скажешь.

Искаженное от похоти лицо Нута хмурится.

— Скажу что?

— Что любишь меня.

— А, едрен батон, Линетт, ты же знаешь, что я тебя люблю…

— Скажи, что любишь меня больше, чем маму.

Нут тяжело вздыхает.

— Блин, девчонка, ладно! Я люблю тебя больше, чем маму.

— Так-то лучше! — с этими словами она садится прямо.

— Да, да, детка… Теперь давай, суй мне палец в задницу, чтобы кончун у меня был, что надо…

Линетт хихикает, слюнявит палец и запускает его в…

— Да, да… Вот так… Суй глубже. Едрен батон, сейчас я залью твою дырку до краев. Я уже…

Шлеп-шлеп-шлеп.

И в этот момент ты входишь в спальню, поднимаешь пистолет и…

— Я-я, да! Вот оно!

БАМ!

Комната приглушает звук выстрела. Линетт пронзительно визжит, и в тот же самый момент половина черепной коробки Нута отлетает вправо и ударяется об стену, словно шмат говяжьего фарша. Голый мужчина валится на пол. Глаза у него выпучены, губы продолжают шевелиться. Его инцестуозный эрегированный член исторгает брызги спермы, в то время как из головы у него продолжают вываливаться испещренные кровью мозги. Затем глаза у него медленно закрываются.

Крики Линетт то затихают, то усиливаются, как газующий двигатель, когда твои натруженные руки стаскивают ее щуплое тело с комода на кровать. Она сопротивляется изо всех сил, но тщетно. Через считанные секунды она оказывается связанной по рукам и ногам.

— Мама, пожалуйста! Не стреляй в меня!

Несмотря ни на что, ты улыбаешься.

— Милая, признаю, сейчас я не самая счастливая женщина на земле, однако — милосердная! Стрелять в тебя? Линетт, я же тебя люблю. Ради бога, девочка! Я не стану в тебя стрелять.

Девчонка вопит во все горло.

— Прости, мама! Прости, но… но… ты же понимаешь… Это он заставил меня!

Ты нежно улыбаешься и обходишь кровать кругом. Она — твоя плоть и кровь. И, да, ты любишь ее. Но еще ты знакома со всеми превратностями жизни… Иногда просто любить — недостаточно. Ты роешься в развратных обрезанных шортиках Линетт и находишь именно то, что ожидала найти.

— Так, что это здесь? Что за штучка?

Маленькая стеклянная трубка.

Глаза Линетт испуганно расширяются.

— Этим ты куришь ту гадость, на которую подсадил тебя Нут?

— Нет, нет, мама! Он заставил меня подсесть на нее, клянусь!

Из шортиков ты также вынимаешь пачку мятых купюр, которые пересчитываешь. Читать ты не способна, но вот считать определенно умеешь.

— Пятьдесят шесть долларов, хммм. Так вот, сколько ты заработала, отсосав у всех тех парней?

— Нет, мама.

— Ты занимаешься этим каждый божий день, как я слышала. Отсасываешь целой толпе парней.

— Это Нут заставляет меня этим заниматься! Чтобы он мог покупать «кристаллы».

Ты не слушаешь ее.

— Так вот к чему свелась вся твоя жизнь. К этому… — Ты машешь перед ней купюрами. — К торговле своим телом.

— Это все Нут! Это Нут!

Ты садишься на кровать рядом с ней.

— Милая, расслабься. У каждого в этом мире есть проблемы. Насчет Нута у меня всегда были некоторые опасения. Его большой член постоянно доводил его до беды. И это началось еще задолго до того, как мы поженились. Но такова их природа, Линетт. Так уж сделаны парни. Но глубоко в душе, еще до того, как он подсадил тебя на эту штуку, Нут был хорошим человеком.

Ты смотришь на свою связанную дочь.

— Но вот ты никогда не была хорошим человеком. С некоторыми так бывает. Без какой-либо на то причины. И неважно, как тебя растили, где ты живешь, или кто на тебя повлиял, ты просто плохой человек. Родилась такой…

— Нет, мама.

— Я любила Нута больше всего на свете, дорогая моя. Он был всем для меня… — Ты продолжаешь тепло улыбаться ей. — А ты взяла и все испортила…

— Мама, пожалуйста! Прости меня!

Ты гладишь ее по щеке.

— Не беспокойся, детка. Я не виню тебя. Как я уже сказала, люди бывают такими не всегда по своей вине…

Кровать дергается от порывистых рыданий Линетт.

Ты поворачиваешься к двери.

— Блаббер? Ты чего не заходишь?

Медленные, размеренные шаги топают в комнату. А вместе с ними приходит едкий смрад. Запахи немых подмышек, давно нестиранной одежды, мочи, фекалий, грязных трусов, и плохо вытертой задницы — все эти «ароматы» смешались в одно целое.

Блаббер Смиттс стоит в дверном проеме, разинув рот, словно ждет чего-то. Босоногий, косоглазый и лысый. Он обладал огромным количеством врожденных дефектов. Из-за какого-то железистого расстройства он страдал ожирением. Гигантское пузо выпирало из-под комбинезона, который он никогда не менял. Жировые мешки на груди походили на женские сиськи. Такие же болтались подмышками, а к подбородку вела целая лестница жировых складок. Один зрачок у него был красным, другой — карим. Его тело было лишено какой-либо растительности, толстая нижняя губа отвисала, словно кусок колбасы.

— Привет, Блаббер, — говоришь ты. — Спасибо за то, что ты делаешь для меня.

Блаббер таращится на Линетт, и издает что-то вроде:

— Пж-пж-пжаллллл-ста…

Линетт вопит:

— Мама! Зачем ты привела сюда этого грязного ненормашу? От него же смердит так, что на небесах слышно! Он в жизни никогда не мылся!

— Прекрати сквернословить, — говоришь ты. — Блаббер — просто другой, милочка. Потому что природа постаралась для него чуть меньше, чем для большинства из нас. Понимаешь, его мама была алкоголичкой, и пила все время, пока была беременна им. Это его и испортило. Но он хороший мальчик…

Линетт пытается освободиться от пут.

— Он — грязный толстый оборванец, мама! Ненормаша, живущий в старом флигеле. Он ест скунсов и лягушек сырыми — я видела! Я даже видела, как он ест какашки опоссума! А еще он шатается днем и ночью по лесу и мастурбирует! Он ест собственную молофью, мама! Зачем ты привела его сюда?

Несмотря на источаемую ею злобу, ты продолжаешь улыбаться. Да, Линетт настолько ужасна, что питает неприязнь даже к такому несчастному человеку.

— Я наняла Блаббера, чтобы он сделал для меня кое-какую работу, вот и все.

— Работу? — вопит твоя дочь. — Что за глупости! Какую работу? Этот ненормаша ни на что не способен!

Ты цыкаешь на нее. Как это печально.

— В тебе столько ненависти, Линетт. Представить не могу, в какой момент я тебя упустила, когда растила. Твое лицо прямо горит от злобы…

Ты хлопаешь Блаббера по плечу.

— Линетт, ты наверное не помнишь дедушку Орна, потому что он умер, когда ты была еще совсем малышкой. Так вот дедушка был так же преисполнен мудрости и доброты, как ты — лжи и ненависти. Однажды он сказал мне: «Истер, иногда плохой человек может искупить свою вину, сделав что-то доброе для попавшего в беду хорошего человека». Так проклятие можно обратить во благо…

Жилы на шее у Линетт выпирают, словно провода, когда она злобно таращит глаза.

— О чем ты говоришь?

— И да, Блаббер действительно часто онанирует. Но лишь потому, что у него, как и у любого другого парня, тоже есть естественные потребности. Но из-за того, что природа сотворила с ним, девушки не вступают с ним в половую связь.

Ты поворачиваешься к Блабберу, который продолжает стоять, как робот, таращась на голое, привязанное к кровати тело Линетт.

— Блаббер, у тебя же никогда раньше не было девушки? Никогда не совал сюда свой «петушок»? — При этом ты хлопаешь по волосатой промежности Линетт. — Никогда, верно?

На лысине Блаббера выступают капли пота.

— Ни-ни-ни-кааа-дааааа, — с трудом выдавливает он.

— А ты бы хотел?

Массивное туловище ходит ходуном, когда он топчется своими грязными босыми ногами.

— Ды-ды-ды-ды-ДА!

Искаженное яростью лицо Линетт напоминает маску.

— Мама! Хочешь сказать… что это мое наказание? Ты дашь этому грязному ненормаше оттрахать собственную дочь?

Ты светишься улыбкой.

— Все, что я делаю, милочка, это обращаю проклятие во благо.

Ты снова смотришь на Блаббера и говоришь:

— Ступай на улицу и дерни шнур на генераторе, как я тебе показывала!

Он энергично кивает, болтая нитями слюны.

— А потом возвращайся сюда.

Блаббер поспешно покидает комнату, мяукая и ловя толстыми ручищами невидимых мышей.

— Мама, что происходит? Ты же не дашь этому вонючему ненормаше трахнуть меня?! И за каким хреном тебе потребовался генератор?

Но ты уже слышишь, доносящееся с улицы ровное тарахтение генератора. Единственная электрическая лампочка в комнате медленно загорается, и вскоре в комнату возвращается Блаббер. Он трет заскорузлую промежность комбинезона.

— Ты сделаешь кое-что хорошее для этого бедного несчастного мальчика, Линетт.

Ты запускаешь руку под кровать.

— Тогда, может быть, всего лишь может быть, ты искупишь свою вину. — С этими словами ты извлекаешь из-под кровати электродрель с закрепленной на ней четырехдюймовой кольцевой пилой.

Линетт кричит так громко, что у тебя закладывает уши.

— О, да, ты же знаешь, что такое «головач», дорогуша. Мы все знаем. Все знают, но никогда не признаются в этом. И нет лучшего способа смыть страшный грех… Как тот, который ты совершила, сперва подсадив Нута на свое тело, а затем — на ту гадость. А все ради того, чтобы ты могла контролировать его.

— НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!

— А знаешь, что все парни говорили мне про «головач»? Это лучшее ощущение, какое может испытывать мужчина. Лучше любого хорошего траха. Никто не знает, почему. Просто так оно и есть.

Она визжит, пока ты говоришь и отрываешь длинный кусок скотча.

— Однажды Винчелл Коннер рассказал мне кое-что. Помнишь то время, когда один ужасный человек вышел из окружной тюрьмы, пришел сюда и стал насильничать меленьких девочек? Так вот, Винчелл и его дружки поймали этого парня и устроили ему «головач». Человек десять собралось, чтобы оттрахать в башку этого негодяя. И Винчелл сказал, что мозг трахать приятно, поскольку в нем есть особенные соки, которые смачивают «петушок». И от этого получается лучший кончун, который только может поиметь мужик. Лучше любой женской письки, как они говорят. Лучше любого отсоса…

— Блаббер, почему бы тебе сейчас не поднять Линетт и не положить на комод… На тот самый, на котором она трахалась с моим мужем…

Линетт, не переставая, кричит, в то время как жирный увалень с легкостью поднимает ее и кладет на комод. Ты зажимаешь ей рот ладонью и заклеиваешь губы скотчем. Затем командуешь:

— Держи ее, Блаббер, пока я сверлю дырку…

Он наклоняется и крепко прижимает вырывающуюся Линетт к столешнице комода. В это время ты удерживаешь левой рукой ей голову, а правой…

Теперь начинает визжать электродрель.