Читаем Туунугур (СИ) онлайн бесплатно
Annotation
Сатира на вечную тему справедливости в России
Волобуев Вадим
Волобуев Вадим
Туунугур
1
Туунугур
Глава первая.
Евреи
- Ничего себе! - сказал Фрейдун Юханович Джибраев, поднимая лицо от монитора. - Читали? В Подмосковье проводят учения по ликвидации последствий метеорита. Без шуток.
Его ассирийские глаза стали совсем круглыми, а семитские губы вытянулись в трубочку.
- Без шуток, - мрачно усмехнулся молодой преподаватель экономики Толя Киреев. - Надо бы посмотреть, что там в планах запуска у Роскосмоса.
Он сидел за столом, листая какую-то брошюру, а над его головой красовалась приколотая к стене книжка "Рабыня Изаура" с размалёванной девицей на обложке.
- Коньяку не желаете, Толя? - лукаво предложил политолог Александр Михайлович Вареникин, улыбаясь в густые усы. - Для храбрости, а?
- Да уж обойдусь, - буркнул Киреев. - А то скажут потом: "Пьяный был".
- А что такое? - удивлённо спросил Фрейдун Юханович, снова отвлекаясь от экрана.
Он говорил, пришепётывая, точно страдал прикусом - давали о себе знать фонетические огрызки ближневосточной родины.
- Толя решил за народ пострадать, - объяснил Вареникин. - Поставить на заседании кафедры вопрос об оплате второй половины дня. - Он хмыкнул и кивнул в сторону прилепленной к стене газеты с жирным заголовком - "Барин и холопы, или Зачем ректору персональный унитаз?".
Кафедра экономики и социально-гуманитарных дисциплин, на которой происходил этот разговор, считала себя оплотом вузовской фронды - во всяком случае, её мужская часть.
- А что с ними не так? - спросил Фрейдун Юханович, почесав смуглый кавказский нос.
- С ними всё не так, - ответил Киреев. - Вторая половина дня - это такое же рабочее время. Начальство не имеет права нагружать нас сверх лимита.
- Разве?
Киреев выдвинул ящик письменного стола и брякнул перед историком стопку листов, скрепленных в углу степлером.
- Вот, - сказал он. - Убедитесь. В коллективном договоре прописаны все должности с ненормированным рабочим днём. Нас, преподавателей, там нет.
- Надо же! - искренне поразился Фрейдун Юханович, глядя в договор. - На каком же основании тогда...
- А ещё я посмотрел трудовой кодекс, - продолжал Киреев. - За каждый лишний час нам должны платить как за сверхурочный. Чёрным по белому.
Сын древнего ассирийского народа потрясённо вчитывался в строки документа, точно Моисей, получивший скрижали завета.
- А может, всё-таки тяпнете по маленькой, Толя? - напирал Вареникин, игравший роль змея-искусителя в этой библейской драме. - Хуже-то не будет. А так хоть нервы сбережёте.
- Нет, спасибо. - Киреев уселся обратно и закинул ногу на ногу. - Скажу им так: либо кончаете беспредел, либо кладу заявление об уходе.
- Хорошая мысль, - одобрил его Джибраев. - С ними только так и надо. Тем более, они за вас держатся. Если уйдёте, кто будет экономику читать?
Услыхав такое, Вареникин разразился зловещим смехом, от которого на обоих оппозиционеров повеяло могильным холодом. Захотелось что-то возразить, но тут в притихшем коридоре раздалась тяжёлая поступь, сопровождаемая стуком женских каблуков - явился директор в компании своего зама. Пора было идти на заседание кафедры.
Сергей Петрович Степанов, директор Политехнического института Туунугура, по национальности был эвенком. Как нацкадр, легко закончил университет в Якутске, быстро защитился и получил должность мелкого зама при старом директоре Туунугурского вуза. В те годы Сергей Петрович был подчёркнуто скромен и незаметен. Но вскоре один из его сокурсников занял большой пост в Якутске, и карьера Степанова пошла круто вверх. В середине двухтысячных он внезапно получил должность директора городского педколледжа, и тогда же, не теряя времени, основал ряд коммерческих структур, на которые оформил заказы по снабжению вверенного ему учреждения. Колледж потихоньку разваливался, а сам Степанов неуклонно превращался в одного из хозяев города. Спустя несколько лет, когда подчинённое Степанову заведение грозило окончательно рухнуть под грузом долгов перед собственным начальником, подоспела аудиторская проверка в Политехническом институте, выявившая такую недостачу, что прежний директор счёл за благо уйти на почётную пенсию, а главбух срочно легла в больницу. В итоге срок получила какая-то мелкая сошка из бухгалтерии, а на освободившийся директорский пост волевым решением из Якутска телепортировали Степанова. Сергей Петрович к тому времени заматерел и превратился в совершеннейшего Ким Чен Ына. Для полноты образа ему не хватало только партийной должности, и Степанов быстро восполнил этот пробел, возглавив местное отделение партии власти.
Директор был абсолютно уверен в своей незаменимости, твердил, что работает в институте больше всех, и на этом основании упрекал других в недостаточном рвении. При этом не мог избавиться от дворовых привычек, усвоенных в детстве: возбудившись, начинал говорить эмоционально и отрывисто, точно гопник, отжимающий у терпилы смартфон. В Туунугуре, правда, слово "гопник" не прижилось, местную шпану называли на якутский манер - мамбетами. Именно это прозвище и приклеилось к новому директору.
Угодья свои он всегда обходил в сопровождении замдиректора по учебной работе Ольги Валентиновны Шрёдер. У той, как явствует из фамилии, имелись немецкие корни, что однажды сыграло злую шутку с излишне галантным Вареникиным. Толкая как-то тост на восьмимартовском застолье, политолог разразился речью, в которой воздал хвалу красоте русских женщин и между делом прошёлся по немцам - дескать, пожгли всех своих красавиц, охотясь на ведьм, ни одной смазливой не осталось. "Потому и завидуют нам", - подытожил патриотичный Вареникин, не упускавший случая пнуть проклятый Запад. Сидевшая за общим столом Шрёдер произнесла в наступившей тишине: "Александр Михайлович, вообще-то я - немка". С тех пор Вареникин всеми силами пытался исправить неловкость и неустанно заверял Ольгу Валентиновну в своём почтении. Та принимала его излияния с неизменной холодностью.
Вот и сейчас, завидев начальство, Вареникин сначала угодливо расшаркался перед директором, а потом осыпал приторными комплиментами заведующую. Мамбет изволил вяло пожать ему руку, а Шрёдер сухо кивнула, не дрогнув ни единым мускулом идеально наштукатуренного лица. К ним подлетела заведующая кафедрой и оттеснила медоточивого политолога.
- Все в сборе, - волнуясь, сообщила она. - Ждут вас.
- Коллеги, - объявил директор, когда все расселись по местам. - Прежде чем начнём, у меня для вас вот какие сообщения. Вчера в триста первой аудитории я застал двух студентов... вернее, студента и студентку, занимавшихся э... непотребством. Парня я предлагаю отчислить - пусть идёт в армию - а девушку надо перевести на платное отделение. Надеюсь, кафедра поддержит. - Он обвёл всех строгим взором. - Правильно, коллеги?
По его тону было понятно, что он ждёт бурных восторгов. Но собравшиеся молчали, не зная, в какую форму облечь своё восхищение. К рукоплесканиям, переходящим в овацию, мамбет их ещё не приучил, а ничего другого в голову не приходило.
Внезапно раздался бодрый голос Вареникина:
- Правильно, Сергей Петрович. За удовольствие всегда надо платить.
Жидкие брови Степанова разъехались в стороны, придав его азиатскому взору налёт европеоидности. Несколько секунд длилось напряжённое молчание, затем директорские брови вернулись в прежнее положение, мамбет прочистил горло и перешёл к следующему вопросу.
- Затем вот что, коллеги. Нам нужно поднимать уровень нашего вуза. Рособрнадзор требует повышения остепененности. Категорически. Кафедра выпускающая, а людей со степенями раз и... два. Мало. Не пойдёт. Хотите быть полезными - защищайтесь. Мы поможем. Обеспечим. Поддержим. Сроку - год. Чтобы через год был текст диссертации. У всех. Иначе не переутвердим. - Он повернулся к сосредоточенно кивавшей Шрёдер. - Вы извините, что я, может быть, не по повестке... Но пользуясь случаем... Мы же все свои... Вот я поставил вас в известность. Чтоб не говорили потом... - Он опять с каким-то сомнением посмотрел на Вареникина и опустил взгляд на сплетённые в замок пальцы. - Ну и третье... Ольга Валентиновна, может, вы? Тут уже по вашей части...
- Да, Сергей Петрович, спасибо, - включилась Шрёдер. - Кафедра опять предоставила в учебную часть документы, которые...
- Простите, - прервал её Киреев, вставая. - У меня замечание как раз по поводу диссертаций.
Лицо заведующей учебной частью обнаружило способность к мимике: Шрёдер поджала губы и глубоко вздохнула, выразительно поглядев на молодого преподавателя. Тот не смутился.
- Я бы хотел поднять вопрос о регламентации рабочего времени. Есть закон, и мы должны ему следовать. По закону рабочее время имеет свой лимит. Который у нас не соблюдается. Когда же нам писать диссертации? Я предлагаю ограничить внеаудиторные часы в соответствии с лимитом рабочих часов в год, или оплачивать переработку.
Праздник единения с руководством рассыпался в прах. Работники не только не хотели рыдать от счастья, польщённые визитом начальства, но и открыто роптали. Надо было принимать меры.
- А вы знаете, - медленно произнёс директор, - что мы оплачиваем только аудиторные часы?
Киреев развёл руками, демонстрируя понимание этого неоспоримого факта. Все сидели, уткнувшись в стол, и только неукротимый Джибраев, как школьник, тянул руку с места и бубнил: "Да-да, есть такой закон".
Сергей Петрович выдержал эффектную паузу и, не обращая внимания на историка, прихлопнул бузотёра как моль:
- Я снимаю ваше предложение.
Киреев огляделся в поисках поддержки, но невольники капиталистического труда, ради которых он подставил выю под нож, сидели, не шевелясь, будто манекены.
- Ольга Валентиновна, продолжайте, - сказал Степанов.
- Так вот учебная часть опять нашла в документации кафедры несоответствия госстандарту. А ведь мы перешли на ФГОС-3 несколько лет назад! Со следующей недели снова меняются требования к оформлению рабочих программ. Кроме того, из Якутска пришёл новый расчёт часов...
Киреев сел, посрамлённый.
- Евреи, - едва слышно проскрежетал рядом Фрейдун Юханович.
Фрейдун Юханович Джибраев хотя и спешил в любой неприятности усматривать еврейские козни, но антисемитом не был. Напротив: историк держался того мнения, что евреи умнее всех прочих народов. Поэтому, если кто-то обходил Джибраева на карьерном повороте или просто вызывал зависть своей ушлостью, у него всегда наготове было объяснение. Понемногу Фрейдун Юханович пришёл к убеждению, что почти все сотрудники института - евреи в большей или меньшей степени. Даже Киреев с его мордовско-ингушской кровью ходил у Джибраева в неявных иудеях, о чём историк со свойственной ему прямотой и сообщил молодому преподавателю. "Фрейдун Юханович, - хохотнул в ответ Киреев. - Вас послушать, так вы - единственный на кафедре русский человек".
Неудивительно, что новая напасть от руководства обострила в Джибраеве старые фобии.
- Вы-то все защититесь, потому что - свои, - переживал он, возвращаясь вместе с Киреевым в кабинет. - А я пролечу. Меня начальство не любит, это известно. Я ему правду в глаза говорю, хвостом не верчу.
- Что вы страдаете? - буркнул шедший рядом Киреев, мысленно продолжая спор с директором. - У вас же диссертация почти готова. А у нас с Александром Михайловичем ещё и темы нет.
- Нет-нет, вы не понимаете! Вас всё равно утвердят, без преподавателя экономики никуда. А Вареникин... он ходы найдёт. Что я, не знаю? Он с замдиректора по науке на короткой ноге. А мне диссертацию ещё шлифовать и шлифовать. Русский-то - не родной, вы же понимаете.
- Ну, давайте я вам отшлифую. Не бесплатно, конечно.
- Возьмётесь? - возликовал Фрейдун Юханович, останавливаясь. - Ох как было бы замечательно! - Но тут же напрягся. - А во сколько мне это встанет?
- За десять тысяч сделаю.
- Не круто ли?
- Я ж - еврей, - ухмыльнулся Киреев. - У нас на мелочи не размениваются.
- Спасибо, спасибо вам большое.
- Да не за что. Мы теперь с вами не конкуренты, Фрейдун Юханович. В понедельник напишу заявление об уходе. Достало. Ухожу на вольные хлеба.
Лицо историка вытянулось.
- Анатолий Сергеевич! Где ж я вас буду искать? Не горячитесь. У вас контракт заканчивается летом. Доработаете и уйдёте тихо.
- Тихо, молча, по-английски, - рассеянно произнёс Киреев. Поднял глаза на Джибраева и изрёк: - Но я-то - не англичанин.
Глава вторая
Воины света
Дверь вагона открылась, и на платформу неспешно сошла молоденькая проводница в зимнем обмундировании. Бросив взгляд на зябко переминающегося Киреева, кашлянула в кулак.
- Здравствуйте, - сказал ей вежливый Киреев.
- Здравствуйте, - кивнула она, ёжась от мороза.
Киреев с невольным сочувствием посмотрел на девушку - такая она была маленькая и невзрачная, да ещё и в пальто на два размера больше: во всём РЖД не нашлось форменной одежды на такую кроху.
Из вагона потянулись пассажиры. Они протискивались со своими чемоданами и сумками через узкий тамбур, окутанные облаками пара. Обнимались со встречающими, смеялись, некоторые закуривали.
Наконец, появился тот, кого ждал Киреев. Бородатый, с футляром для гитары в руках, он бодро сбежал по железным заснеженным ступенькам и подошёл к Кирееву.
- Ну привет, толстый. Как жизнь?
- Привет, бородатый, - ответил Киреев, улыбаясь. - С прибытием.
Это был Генка, однокурсник Киреева, вместе с ним выступавший когда-то за вузовскую команду КВН. Киреев писал для команды тексты, а Генка кривлялся на сцене, местами даже вызывая смех и аплодисменты в зале. Весомое достижение, если учесть, что половину зрительного зала занимала откровенная шпана, не стеснявшаяся кричать в сторону артистов всякую фигню и оставлявшая после себя груды пустых бутылок.
Человеком Генка был неплохим, но со странностями. Одной из них была феноменальная назойливость - если не начать его выпроваживать, Генка запросто мог заночевать в гостях, упав на пол и заснув: к комфорту он был совершенно не привередлив. Ранним утром по всем телефонам начинались панические звонки его родителей.
Киреев не понимал причин такого генкиного поведения, пока сам не познакомился с его предками. Папа - типичный люмпен - всю жизнь вкалывал там, где не требовалось интеллектуальных усилий. Достаточно было мысленно примерить на него пару татуировок в соответствующих местах, и он сошел бы за старожила зоны. Мама - прирождённая вахтёрша - одна могла заменить полк кремлевской охраны. А младший брат был настоящим гопником, без балды, и от одного алкогольного запаха впадал в неистовство разрушения.
Будучи от природы незлым и небесталанным, Генка с детства бился в этом окружении как в клетке, но ничего не мог поделать, даже приближаясь по возрасту к тридцатнику. Его упорное нежелание возвращаться домой становилось на этом фоне совершенно понятным.
