Читаем Туша онлайн бесплатно

Пришел в себя я в пустой комнате, с наглухо, как казалось, заколоченными окнами, настолько темно было кругом. Откуда-то доносились человеческие стоны, но откуда именно, я не знал, потому как не в силах был пошевелиться. Тело мое будто бы принадлежало кому-то другому, человеку верно спящему или уже умершему, настолько мертвенной была непокорность этих рук и ног. А звуки человеческих страданий все лились мне в уши с настойчивостью механизма, зарождаясь и угасая через одинаковые интервалы времени, не меняя ни тональности своей, ни даже какого-то заключенного в этих стенаниях послания. Отовсюду веяло какой-то болезненностью: от потолка, покрывшегося пылью, от стен с выцветшими обоями, от этого неизвестного, умирающего где-то по близости. В одно мгновение я даже решил, что эти звуки скорее всего вызваны сквозняком. Гуляющий по квартире ветер раскачивал какую-нибудь свисающую с потолка железку, а моё расстроенное воображение приняло скрип за стоны. Но нет, это было совершенно не так, в этой темной комнате было до тошноты душно и жарко. А значит то стонал человек, но кто он? и как здесь оказался?

Но я кажется совершенно все запутаю, говоря о пробуждении, и умалчивая о самом сне. И так как повествованию этому нужен некоторый порядок, я хотел бы начать с периода, который предшествовал моему пробуждению.

Тяжело описать то состояние, в котором я находился неопределенное количество времени, и которое верно могло бы продлиться до самой моей физической смерти (потому как духовно я давным-давно умер) не будь во мне чего-то такого, что этому помешало. А, впрочем, в действительности оставалось лишь погаснуть последней искре — моему мозгу, еще функционирующему, но уже погибающему. Даже перевести взгляд с одного предмета на другой было непосильной задачей. До слуха моего доходили какие-то звуки, но я ничего не мог бы подумать об них, потому как думать было нечем, ни единого человеческого слова я не знал. Первым, что я увидел был потолок, но, что такое этот самый потолок с непривычки? Тут и испугаться можно, да еще и стонет кто-то, а вдруг это он? и не стонет может, а рычит, предупреждает о броске? Но мой парализованный мозг верно и этого воспроизвести не мог, во мне лишь, что-то клокотало. Вглядываясь в окружавший меня туман, вслушиваясь, я будто бы что-то припоминал. Я знал, знал, что это за предметы, и сверх того верно о многом знал, но как же вспомнить?

Если младенцы были бы способны говорить еще в чреве матерей своих, то им лучше моего удалось бы передать то, что я испытал, вспомнив вдруг слова. Я будто бы заново родился, и истошно, как в припадке, стал болтать с самим собой. Как же отрадно было слушать звуки собственного голоса. Я не узнавал его, казалось и не слышал никогда раньше, но точно знал, что он принадлежит мне. Я кричал, и плакал от радости, хохотал, перемежая проклятия с восхвалениями в адрес ни бог весть какого существа, вернувшего мне дар речи. Вместе с этим, мысли, блуждавшие до этого, чем-то неопределенным и даже инородным в мозгу моем, вдруг обрели форму. Я понял, что слышу стон и не знаю кому он принадлежит, потому как не могу и рукой пошевелить. Я осознал, что тело, принадлежащие мне не более чем омертвелая масса мышц и костей, и на смену радости пришли страх и отчаяние. По мере того, как ужас во мне все нарастал, стоны становились все громче.

Кто здесь? Кто здесь?! — кричал я словно в бреду, но ответом были лишь доносившиеся неизвестно откуда стенания.

Господи, да что же это такое со мной происходит? — спрашивал я самого себя, но ничего не мог сказать. Да и кто я? Что я здесь делаю?

Спустя какое-то время я успокоился, и попытался рассуждать здраво, насколько это вообще было возможно при подобных обстоятельствах. Перво-наперво я пришел к заключению, что мне ничто не угрожает. Неизвестный, стонущий где-то поблизости верно умирал, а если же это было не так, то он давным-давно бы на меня набросился, будь у него такое намерение. Если же нас против воли и удерживали в этой комнате, то дать отпор этим таинственным похитителям я не мог, а следовательно надо было смириться и ждать, чем же все это закончится. Этим я как казалось и успокоил самого себя, но через какое-то время страх неизвестности снова сковал моё и без этого обездвиженное тело, и мысли, гадкие и противные мысли, кишмя закишели в голове моей.

Я умираю! Умираю! — прогремело вдруг из глубины комнаты и стоны прекратились.

Я остался совсем один.

Он умер, он действительно умер и в этом не могло быть никаких сомнений. Я не слышал ни стонов его, ни дыхания, ни даже тех странных звуков какие выдают присутствие человека. Я не слышал ничего, даже с улицы до меня не доходило ни звука. Сплошная тишина, словно я был окружен давным-давно умершей природой. И вот тут-то меня посетила до ужаса простая и самая, как казалось очевидная мысль. А уж не умерли я сам? Да-да-да! Это определенно так, иначе как объяснить эту тишину? А неподвижность тела? Скажите мне, как все это уяснить, а? Я даже обрадовался, придя к этому, уж по крайней мере теперь многое становилось ясным. Но как же? Я, да умер? Да ведь это же просто смешно! Жил себе жил и вдруг умер, как такое возможно?

Я никак не мог смириться с этой мыслью, хотя она, пожалуй, и была наиболее правдивой из всех тех, что тогда посещали мою голову. Как это право смешно вспоминать теперь, думал он, о том, думал, что умер, да разве же мертвые думают? Но тогда мне было не до смеха. Смерть всегда представлялась мне чем-то не существующим, я всегда думал, что она не более чем шутка. Этакая абстракция, схожая с воспалением мозга, которым взрослые пугают детей гуляющих по морозу без шапок. Одень, немедленно одень, а то все мозги себе простудишь! — вспоминаю я невольно грозные восклицания своей матери. Так же и со смертью, как же можно умереть, ведь не простудил же я тогда ничего, а тут на тебе!

Мне даже не страшно было, а как-то слишком уж необычным было это положение мертвеца. Вроде бы все осталось неизменным. Тоже ощущение жизни в собственном теле, да и реальность осталось той же, тишина была тишиной, а темнота темнотой. Я видел их, слушал, и не было в этом ничего мистического. Я словно проснулся среди ночи, посмотрел на стену и уснул дальше, ничего, самая обыкновенная действительность. А тут ведь о смерти речь шла, о прекращении существования! И неужели моя жизнь настолько жалка, что по завершении её не произойдет ничего необычного? Что же это мне теперь, булыжником лежать? Чувствовать в себе силу, не имея возможности даже пальцем пошевелить, а лишь рассуждать о собственной немощности. А оно ведь так и выходило, раз тело ни на что не способно, то значит и жизни во мне нет, а мысль эта не более чем предсмертная судорога, того и гляди к завершению своему подойдет.

Но разум мой не унимался, и от многочисленных мыслей, кишащих в голове, зазвенело в ушах. Может не умер? Но как, ведь вся жизнь в теле, а оно сейчас ни на что не годно. Не в силах ничего уяснить, я стал копаться в воспоминаниях, и тут же из темноты минувших десятилетий в памяти всплыло лицо профессора Ватниковского. “Вы, дорогие мои запомните вот что, — частенько повторял он на своих лекциях — нет для человека ничего более важного чем тело его. В теле жизнь и это такая же неоспоримая истина как то, что я профессор, а не какой-нибудь аббат Кентерберийский. Это вы должны запомнить на всю жизнь. Но мои слова были бы лишь пустой болтовней без должной аргументации, и посему я должен разъяснить все изложенные мною позиции. Я не буду мучить вас долгими разглагольствованиями и сразу же приступлю к пояснениям. Очевидным является то, что вся деятельность человека во все время его существования имеет под собой лишь одну цель, а именно окружение жизни всякого необходимыми удобствами. Многие утверждают, что данная аксиома ничего не доказывает, что она мол лишь демонстрирует нам рациональность мышления нашей популяции, но я советую вам не слушать этого вздора. Тело является внешним и самым главным проявлением жизни, и вот почему. Медицина, строительство городов, селекция животных и растений — все это устремления нашего тела. Оно есть обоснование всякого прогресса и стремления к совершенствованию, и потому оно является основой нашего бытия. Да и уж позвольте мне один простой пример для доказательства, вот болит у вас зуб, что тогда, не раздражены ли вы сверх меры, а?”.

А что если он был не прав, и все мы, верящие ему, были лишь горсткой глупцов? Ведь если разобраться, то именно благодаря его учению, я сейчас даже не мог понять, мертв я, или нет? Так ли уж важно холить и лелеять тело (чем были озабочены я и все мои сверстники) нежить его, если мысль, оказалась более долговечной и живучей?

Но если я жив, то почему лежу распластанным и не могу пошевелиться? Ведь должно же быть этому хоть какое-то объяснение! И в голове снова зажужжали мысли, замелькали силуэты из прошлого, загремели тысячи чужих голосов, какие я когда-либо слышал.

Как же это просто! Очевидно я лежу в таком положении уже долгое время и мышцы мои ослабли, полностью атрофировались и нужно было как-то на них подействовать, но как? Не придумав ничего, я представил, что в правой ладони моей лежит яблоко и начал прилагать все усилия, чтобы сжать его. Как казалось, все получалось, я был полностью убежден, что надавливаю пальцами на твердую мякоть сочного фрукта, и даже слышал порой как она хрустит под пальцами, но то были лишь галлюцинации, сплошной обман, я по-прежнему ничего не чувствовал.

Помогите! — закричал я со всей силы, отчаявшись вернуть конечностям своим прежнюю чувствительность и подвижность — Спасите! И вдруг грохот, треск, шелест. Откуда-то сверху, будто бы кто-то услышал меня и побежал. Быстрые-быстрые шаги, скрип, хлопок и тишина. Кто-то стал скрестись в дверь, шаркающие звуки вылетали из прихожей и стегали меня по ушам. Эй! Я здесь! Помогите!

— Кому здесь нужна помощь? — спросил неизвестный, скребущийся до этого в мою дверь, каким-то слишком уж нечеловечески ровным голосом.

— Мне, мне! — прокричал я — Говорю же, помогите! Мне помощь нужна!

— А кто вы? — спросил он снова, все тем же голосом.

— Астахов я, Дмитрий Астахов, ваш сосед! Вы же Елена Викторовна, верно?

— Да, отчасти, но на самом деле не совсем так. Случалось, ли вам когда-нибудь разочаровываться? Происходили ли в вас такие процессы, какие переворачивали вашу жизнь вверх дном?

— Господи! Да сейчас я в таком перевернутом положении нахожусь, что и врагу не пожелаешь, но черт возьми, поможете вы мне, или нет?

— Вот и с Еленой Викторовной тоже было. Все бегала по комнате и что-то пыталась мне объяснить, кричала и плакала, сама не своя была, а после уснула и вроде бы как успокоилась. По сию пору спит, сердечная, да только вот нет в ней уже ничего. Все вверх дном, и уж не Елена Викторовна она, а черт знает, что, может даже статься, что она более Петр Семенович. Да и от Матильды Львовны в ней теперь больше. Хоть я и не знаю этих людей, но вероятность такая есть, очень даже большая вероятность.

— Хватит мне голову морочить! Что вы в самом деле несете-то, а? Помогите же мне!

— А я не могу вам помочь. Если же вы в перевернутом положении находитесь, то нет никакой уверенности в том, что вы Дмитрий Астахов. Да и будь вы в самом деле им, я бы ничем не мог помочь.

— Почему же? Что я вам сделал-то, что вы так надо мной издеваетесь?

— О нет, об этом не может быть и речи, не для того я рожден, чтобы над людьми глумиться. Я не могу вам помочь по одной простой причине, а именно потому, что вы не Елена Викторовна. Конечно она сама не своя сейчас, и очень может быть, что это она вашими устами о помощи меня взывает, но умом-то я понимаю, что она наверху, спит лежит. Так что вы точно не она.

— Господи прости, а ты-то пугало, кем будешь? И откуда такой чудной взялся?

— Это, Дмитрий Васильевич, история долгая и темная, да и как тут определиться. Вот скажите, знаете ли кто вы и откуда?

— Известно, человек, сын своих родителей.

— А они откуда?

— И с ними та же история, и так из поколения в поколение, с самого начала человечества.

— А человечество откуда?

— Заладил, откуда, откуда! Вот же неуч, это же факт, что от обезьян, а те от зверьков каких-нибудь (а то ты точно ведь спросишь!!!), зверьки от ящериц, те от рыб, рыбы еще из какой-нибудь дряни вышли, а все от микроорганизмов пошло, так-то вот. А что там до микробов было я не знаю, говорят, что с космосом это как-то связано, а там уж и большой взрыв, многочисленные вселенные со множеством планет, а это уж история более долгая чем твоя.

— То есть вы затрудняетесь ответить? В общем-то мне понятно, что вы человек, но что он такое, этот человек, из себя в действительности представляет, это уже не совсем ясно. В пределах определенного периода времени, зафиксированного в исторических хрониках, роль человека в общем-то известна, но, что же этому предшествовало? Вы только представьте себе, Дмитрий Васильевич, дом без фундамента. Это же курам на смех, и дня не простоит, рухнет. Я очень долго занимался разбором этого вопроса, и право, совершенно отчаялся, ничего так и не нашел.

— Я совершенно не понимаю того, о чем ты говоришь, да и понимать не хочу. Ты мне поможешь или нет?

— Никак не могу, я же вам уже все объяснил. И к тому же, у меня совсем нет времени для этого, вы уж извините.

— Да это ничего, на таких не обижаются. Поговори хоть со мной, а то я совсем с ума здесь схожу, чудиться всякое.

— Я не могу, Дмитрий Васильевич. Спешу чрезвычайно, очень важные дела.

— Да ты же тут полчаса почем зря тараторил о всякой ерунде, а теперь говоришь, что спешишь. Врешь ты мне, пугало огородное.

— Не совсем так. Я хотел изложить, думал, вы об этом что-то знаете, уж очень важный вопрос, а вы совершенно не осведомлены, даже меньше моего, хоть и человек. Так, что мне пора Дмитрий Васильевич, не поминайте лихом.

— Да куда же ты, дубина?

— Как куда?! Вешаться!