Читаем Турсун онлайн бесплатно

© Гульнара Нуркулова, 2022

© Общенациональная ассоциация молодых музыкантов, поэтов и прозаиков, 2022

Рано утром мама ласково разбудила Турсун: «Вставай, секетин кетейин[1]».

Турсун нехотя открыла глаза, полежала немного, натянув одеяло на себя, так как в комнате стало прохладно из-за ворвавшегося чистого горного воздуха сквозь дверь, оставленную мамой распахнутой. Снаружи суетились люди. Из коротких разговоров мужчин она поняла, что собираются резать лошадь.

«Интересно, кого на сей раз отец позвал в гости? – подумала она. – Наверное, будет много народу… раз режут лошадь. Надо подниматься и помочь маме».

Одевшись, она вышла и увидела во дворе бабушку, которая сидела на большом старом пне, приспособленном кем-то для сиденья. Недалеко от неё стояли отец, Азамат ава[2], брат отца, и Иман ава, сосед, который долгое время работал на отца, выполняя разные работы по дому, ну и, конечно, бывал незаменим, когда отец приглашал гостей. Тогда в его обязанности входило зарезать скот, разделать тушу, сварить мясо и, самое главное, правильно подать устуканы[3] – строго в соответствии с занимаемым положением или возрастом гостя. В этом он никогда не ошибался, и отец всегда оставался доволен. Сегодня, судя по тому, как серьезно мужчины разговаривали и спорили, какую лошадь зарезать, намечался прием знатных гостей.

– Секетин кетейин, Туку, уже встала? – обратилась бабушка к Турсун. – Сядь рядом. Турсун подсела к бабушке на краешек пня. Бабушка погладила и чмокнула её в макушку, потом достала платочек из кармана и вытерла слезы.

– Эне, ничего не говорите! – почему-то фыркнула мама на бабушку, пробегая мимо.

Немного посидев, Турсун решила помочь маме и Сакен, жене Иман ава, потаскать воду в казан. Казан уже наполовину был наполнен водой. Турсун зашла в дом, перелила остатки жармы[4] из ведра в свободный тазик, взяла еще одно ведро и пошла к ручью. Увидев кристально чистую горную воду, наклонилась, набрала её в ладонь, глотнула, помыла лицо и, кажется, окончательно проснулась. Посидев еще немного, зачерпнула из глубокого места воды в ведра и направилась с ними к дому.

– Почему набираем воду в маленький казан? Разве не надо готовить казан для варки мяса коня, которого забивают? – спросила Турсун у матери, разжигавшей огонь под казаном.

Мама не ответила. Она показалась ей чем-то расстроенной. Обычно она вела себя так, когда ругалась с отцом или слышала незаслуженное ворчание или упрёки бабушки. Тогда она замыкалась и начинала делать что-то молча, не обращая внимания на других, даже на детей. Турсун не нравились такие моменты, и она всегда про себя молила бога, чтобы у мамы быстрее прошла обида.

– Сходи к ручью и помой большой тазик, – сказала мама.

– Хорошо, энеке, – отозвалась Турсун и пошла выполнять поручение.

– Туку, надо бы вскипятить воду в самоваре. Мужчины справятся с конем, захотят поесть, – обратилась к ней бабушка, которая всё еще сидела на старом пне, откуда можно было обозревать всё, что делается вокруг, и вовремя вмешаться, если что-то пошло не так.

– Да, апа, я уже налила в самовар воды. Сейчас разожгу огонь, – ответила Турсун.

Пока разогревалась вода в самоваре, Турсун успела заправить постель в передней комнате и накрыть дасторкон[5] боорсоками[6], топленым маслом и вчерашним недоеденным куском баранины.

Когда мужчины наконец управились с конем, мама заварила чай из самовара и пригласила всех в дом. Было рано, никто еще не успел позавтракать. Все, громко прихлебывая, приступили к чаепитию с молоком и солью. Турсун успела съесть пару боорсоков и выпить пиалу чая, когда мама позвала ее во двор.

Только теперь Турсун поняла, для чего грелась вода в маленьком казане. Вода предназначалась для её купания.

Идея мамы с купанием показалось Турсун странной, ведь последние два года, после того как ей исполнилось десять лет, она купалась сама, без чьей-либо помощи.

– Энеке, я сама помоюсь. Вы идите, – сказала Турсун, переживая, что мама не успела позавтракать.

– Ничего, моя золотая. Мы же недолго.

Мама тщательно помыла тело, затем принялась мыть волосы сначала мылом, затем намазала яйцом и ополоснула в отваре крапивы, приготовленной ею накануне вечером.

После купания мама заплела ей четыре косы, в кончики которых вплела ватные мягкие нитки для того, чтобы они не расплетались. Потом она вытащила из завернутой материи новое платье из красного с бирюзовым отливом шёлка, подаренного в прошлом году папиным другом Юсуфом из Пекина. Тогда мама показывала отрез Сакен, и они вместе долго им восхищались. И хотя ей чаще, чем соседским девочкам, обновляли платье, такого нарядного раньше у неё не было.

– Какое красивое! – воскликнула она и довольная поцеловала маму. – Спасибо!

– Еще не все. Надень сверху, – с этими словами она достала из той же завернутой материи чапан[7]. Его Турсун узнала сразу.

– Энеке, это же ваш… – проговорила она растерянно, ведь маме изумительно шел этот темно-зеленый шерстяной чапан, так что Турсун не могла оторвать глаз, когда мама изредка надевала его.

– Мы с Сакен перешили его для тебя. Куда я ходить в нем буду? – ответила мама.

Они уже заканчивали любоваться новым нарядом, как послышался топот коня, приближавшегося к их дому.

– Болуш[8] байке! – к то-то позвал отца. Увидев Турсун, пришелец спросил: «Отец дома?» Она собралась ответить, но тут же услышала голос отца за спиной.

– Что случилось? Ты кто?

– Китаец Юсуф байке просил передать, что будет у вас сегодня после обеда.

– Что?! Ай! Иман! Вставайте быстрее, гости скоро прибудут, надо ставить большую юрту! Жанылай, у тебя все готово? Отправь Самагана, чтобы он оповестил родственников, – все еще в панике отец спросил у гонца. – Сколько человек сопровождают Юсуфа?

Юноша ответил, что этого он не знает.

Через полчаса родня была уже на месте. Мужчины занялись установкой юрты возле дома, женщины – приготовлением теста для боорсоков. Благо муки накануне намололи достаточно. Отец, успокоившись, наконец обратил внимание на дочку.

– Какая ты красивая стала, каралдым[9], – сказал он, одобрительно окинув ее взглядом.

– Я не знаю, почему энеке перешила свой чапан на меня… ведь он ей так шёл, правда, атаке? – виновато отреагировала Турсун на слова отца.

– Не расстраивайся дочка, даст бог, будет у энеке чапан лучше этого.

Не зная, чем заняться, Турсун зашла в дом, где собралась основная часть женщин. Все принялись разглядывать девочку и в один голос ахать по поводу нового наряда.

– Вам помочь? – спросила Турсун, переводя интерес родных на другую тему.

– Что ты, кыз[10]! Успеем до приезда гостей. Иди лучше погуляй, а то новый чапан запачкаешь. Успеешь еще наработаться за свою жизнь, – сказала Уултай, жена дяди, выталкивая её в дверь.

«Наверное, я им мешаю сплетничать. Если нужна буду – позовут», – подумала Турсун и побрела к речке.

На качелях из толстой веревки, привязанных к ветке большого дерева грецкого ореха, росшего чуть выше речки, сидела Упол, а ее сестра-двойняшка Апал раскачивала её. Сестры были на год младше Турсун. Их отец был учителем медресе в соседнем селе, и они этим жутко гордились. Девочки умели читать и писать, в отличие от самой Турсун, о чем они обязательно упоминали в случае ссоры. Обычно ссору затевала Упол, которая была вреднее Апал. Когда девочки ссорились между собой, Турсун подолгу играла с Апал и считала её своей лучшей подругой. Все считали двойняшек похожими друг на друга, и мало кто различал их, даже родители иногда путали, но Турсун различала их даже со спины. Её спрашивали, как у неё это получается, но она не могла ответить. Видимо, кроме зрения помогают другие органы чувств, шутил её отец.

– У вас сегодня будут гости? – дружелюбно спросила Апал, когда Турсун подошла к ним.

– Да, приедет папин друг из Китая. Он каждый год приезжает забрать опиум и защищает папу от русских, – ответила Турсун.

– Что ты вырядилась сегодня? У нас тоже есть новые платья, но мы надеваем их только, когда ходим в медресе, – с нескрываемой завистью и сквозь зубы сказала Упол.

– Но мы в этом году уже не будем ходить в школу, – тихо, желая как можно дольше продлить общение с Турсун, сообщила Апал. – Хочешь, раскачаю тебя на качелях?

Турсун знала, что папа девочек брал их в медресе всего пару раз, когда они были младше и что папа учит их грамоте дома, но почему-то не хотела лишать подруг единственного преимущества перед ней. Она знала, что семья была очень бедной и едва перебивалась с хлеба на воду. Турсун старалась их подкормить боорсоками или чем-нибудь еще, когда была возможность.

Как ни странно, Упол сразу уступила качели, и Турсун заняла ее место. Апал оттянула назад и отпустила веревку, затем, толкая в спину, сильно раскачала. Турсун зажмурила глаза от удовольствия.

– Турсун – невеста! Турсун – невеста! Тили-тили тесто! – услышала она голос соседского мальчика Амира, младшего сына Иман ава.

– Ты почему дразнишься? – неожиданно вступилась за Турсун Упол. – Почему так говоришь?

– Сегодня Турсун женится на старом китайце, – сообщил Амир и после паузы добавил. – Я слышал, как мама говорила папе сегодня утром.

– Ах вот почему ты сегодня такая нарядная! Ты – невеста! – победоносно ехидно сказала Упол.

– И неправда. Он, Юсуф, старый, даже старее моего отца! Он каждый год приезжает к нам! – только и смогла ответить Турсун, от досады слёзы брызнули из её глаз. Она тут же ногами остановила качели и побежала домой.

«Это неправда, неправда, – с горечью в душе думала она, – Я выйду замуж только за Жолдоша».

Она давно представляла, как выйдет замуж за Жолдоша. Он нравился ей. Хотя ему было столько же, сколько и самой Турсун, он помогал своему отцу во всем, так как был старшим сыном в семье. И сегодня, надевая новое платье, она сразу подумала о нём и собиралась поразить его своим красивым платьем, когда он придет помогать отцу разводить огонь под тай-казаном[11]. Эту работу с прошлого года, как правило, делал Жолдош. Правда, отводил глаза, если она обращалась к нему, но это нестрашно. Ведь они постоянно были вместе, когда были маленькими. Папа часто хвалил Жолдоша и говорил, что он растёт трудолюбивым и хорошим человеком. «Папа выдаст меня замуж за хорошего человека. А кто еще хороший, кроме него, и кто подходит мне, как не Жолдош?!»

Отца во дворе не оказалось, но зато она увидела на привычном месте, возле очока[12], Жолдоша, и ей показалось, что он её тоже увидел и, как обычно, смутился и отвернулся, будто бы подложить дров в огонь. Ей стало ещё обиднее, и слезы полились ещё сильнее.

Отец лежал за домом под большим деревом, облокотившись на руку на огромном талпаке[13] из шкуры медведя, застреленного им и Азаматом ава два года назад в горах. Было непонятно, спал он или просто дремал.

– Атаке, они меня дразнят… скажи, что неправы… скажи, что я не невеста, – рыдала Турсун. – Скажи, что Юсуф байке приезжает к нам по своим делам.

Отец открыл глаза, прищурившись какое-то время смотрел на дочь, наверное, раздумывая, как успокоить её. Затем сел, указал рукой на место рядом с собой, призывая тоже сесть. Турсун опустилась на колени. Он поцеловал её, погладил волосы и сказал: «Каралдым, неужели я хочу, чтобы тебе было плохо? Не слушай никого. Юсуф приезжает по делам и будет гостить у нас какое-то время». Тон и слова отца утешили её, и она потихонечку начала успокаиваться.

От этого разговора у Адыла стало тяжело на сердце. Вспомнил, как год назад, Юсуф, увидев его одиннадцатилетнюю белолицую и черноволосую Турсун, сказал: «Как она выросла, вижу, станет такой же красивой, как её мама». До самого отъезда он приветливо обращался к ней, словно хотел расположить к себе, и всегда находил предлог дать поручение маленькой Турсун, то полить на руки воды из кумгана, то принести попить жарма. Это сильно коробило Адыла, но он ничего не мог сказать человеку, который спас его семью от нищеты. К тому же несмотря на то, что он был болушем волости, благополучие его самого и жителей волости зависело от Юсуфа.

«Если бы мой отец не растратил богатства дедушки, все было бы по-другому», – посетовал он про себя. Дедушка, действительно, был несметно богат. Говорили, когда паслась отара Солто бая, то камня в горах не было видно. Непутевый отец Адыла прокутил всё за короткое время после смерти дедушки. Когда Адылу стукнуло семнадцать, а Азамату тринадцать лет, они были очень бедны, а волость, объединявшая несколько сёл из 172 дворов и возглавляемая отцом, пришла в полный упадок. Отец был жестоким человеком, благодаря этому, а также авторитету покойного дедушки он не лишился должности болуша. С молодости пристрастился к опиуму и уже в тридцать лет был полностью недееспособным. Его не интересовало ничего, кроме наркотиков. На Адыла, старшего сына, легли проблемы не только семьи, но и всей волости. Ему приходилось ездить в Каракол на собрания вместо отца, платить налоги, писать письма и вести документы. В это трудное время он и встретил китайца Юсуфа, который скупал и перевозил опиум в Китай. Обычно тот приезжал осенью и колесил по всему северному побережью Иссык-Куля в поисках опиума, так как на ближайших рынках товара было недостаточно и то, что там продавалось, было некачественным. Немного опиума он покупал у русских, осевших в Семиречье во второй половине XIX века.

Первая встреча Адыла с Юсуфом состоялась в 1901 году во время визита Юсуфа к отцу Адыла. Китайский торговец хотел уговорить отца использовать часть угодий семьи под засев сонного мака, но ничего из этого не получилось. До отца из всего, что говорил Юсуф, доходило только слово «опиум». Он приоткрывал глаза, что-то несвязно бормотал и опять отключался. Увидев, что разговор не состоится, Юсуф встал и собрался уходить. Не в обычаях кыргызов отпускать гостя голодным – Адыл предложил гостю поужинать и переночевать в доме.

По такому случаю был зарезан молодой барашек. За трапезой и после нее новые знакомые очень много говорили. В основном о жизни людей в Китае, об отличительных чертах жизни в их странах, о зависимости некоторых людей от наркотиков. Проговорили почти до утра. Адыл проникся симпатией к этому молодому, умному человеку, так много добившемуся в жизни по сравнению с ним, хотя гость был старше всего на четыре года.

После сытного завтрака новоиспеченные друзья вместе прогулялись в сторону озера. Погода стояла замечательная, небо было сплошь голубым, без единого облачка.