Читаем Туфли для служанки онлайн бесплатно

«Он вспоминал, кем он только не работал после ухода из школы: шофером, рассыльным, рабочим на складе, потом на фабрике, и ни одна работа его не удовлетворяла. Он понимал, что ему хочется когда-нибудь получить хорошую работу, жить на зеленой улице в отдельном домике с крылечком. Хотелось, чтобы деньги были в кармане, чтобы можно было купить себе все что надо, пригласить девушку и не чувствовать себя таким одиноким, особенно и субботние вечера. Хотелось, чтобы люди его уважали и любили. Он часто думал обо всем этом, особенно по вечерам, в одиночестве. К полуночи он вставал со скамьи и возвращался в свой накаленный, — каменный квартал».

Так думает герой рассказа «Летнее чтение» известного американского писателя Бернарда Маламуда. Не в силах изменить железный ход своей судьбы, герой рассказа решил хотя бы казаться тем, чем стремился быть. Он пустил слух, что принял решение прочесть за лето сто серьезных книг, чтобы превзойти в учености весь квартал. На деле же, погруженный в прежнюю апатию и бесплодные мечты, он пребывал все лето в полном бездействии, наслаждаясь до времени тем эффектом, какой произвел среди знакомых и соседей пущенный слух. Теперь его существование приняло уже совершенно призрачный характер. В чем мысль этого странного рассказа? Видимо, в том, что реального выхода из положения, в какое поставлен рядовой труженик капиталистического общества, не существует. Где реальная цель недостижима — рождаются фантомы.

Стремления героя рассказа «Летнее чтение» общи большинству персонажей Маламуда, будь то рабочие, клерки, мелкие собственники, интеллигенты, писатели, художники. Все они рвутся из положенных пределов на широкий простор жизни и все равно терпят поражение. По сути, это все те же «маленькие люди», задавленные страшной действительностью частнособственнического мира. Если их не душит нужда, то приводит в отчаяние мертвящее однообразие жизни. Позиция автора? Он испытывает глубокую, щемящую жалость к своим персонажам, но бессилен указать им выход. Говоря его же словами: «Он жалел ее, жалел ее дочку, жалел весь мир. А кого не жаль?»

Молодой писатель, только что уничтоживший свой роман, не нашедший издателя, томясь одиночеством, знакомится по телефону с женщиной и назначает ей свидание. Они встречаются в библиотеке, перед ним усталая, печальная женщина, и он понимает, что она нуждается в нем больше, чем он в ней. Долго сидят они в пивной, она кормит его принесенным с собой завтраком; наголодавшись в своей каморке, он с удовольствием поглощает предложенную еду. Но вот трапеза окончена, и им нечего сказать друг другу. Они расходятся — навсегда — с глубокой жалостью друг к другу…

Мелкий лавочник, кое-как перебивающийся, заметил, что девочка, приходящая по утрам за покупкой, всякий раз ворует у него несколько шоколадок. Не желая изобличить девочку, чтобы не опозорить ее перед людьми, он пытается дать ей понять, что знает о воровстве, в расчете, что она сама оставит свою дурную привычку. Хотя существование лавочника теперь очень осложнилось, его жизнь наконец-то обрела определенную цель: отучить девочку от воровства, которое в дальнейшем грозило испортить ей жизнь. Но все сложилось иначе: скупая и злобная жена лавочника поймала девочку за руку, а бывшая при этом мать девочки ударила маленькую воровку по лицу. Сама же девчонка, уходя, показала доброму лавочнику длинный красный язык… Так насмеялась жизнь над благими намерениями доброго человека.

Так же насмеялась жизнь и над молодым американцем, который приехал в Италию в поисках романтических приключений, в надежде свести знакомство с разорившейся юной аристократкой, а полюбил девушку с клеймом Бухенвальда на груди.

Я не ставлю себе задачу пересказать содержание рассказов Маламуда, разве лишь в той мере, в какой это требуется для общей их характеристики. Все они в большей или меньшей мере отмечены то печалью, то безысходной грустью, то отчаянием, то трагизмом, то горькой иронией. Никому из героев не задается жизнь, никто не находит пути, все в растерянности блуждают по «бездорожью жизни».

Маламуд — даровитый, острый художник, временами он поднимается до высоких озарений. Школа? Маламуд нередко похож на нашего Чехова, временами — на Бабеля, но более всего — на самого себя. Советский читатель с интересом ознакомится с его яркой писательской индивидуальностью.

Хотя улица проходила неподалеку от реки, но была совсем отгорожена от нее, — узкая, кривая, застроенная старыми кирпичными домами. Ребенок, бросая мячик прямо вверх, видел только кусочек бледного неба. На углу, против закоптелого жилого дома, где работал привратником Вилли Шлегель, стояло точно такое же здание, только в нем помещалась единственная на весь квартал лавка — пять каменных ступенек вели в подвал, в бакалейную лавчонку, крошечную и темную, в сущности, просто закуток в стене. Хозяев звали мистер и миссис Ф. Панесса.

Эту лавочку они только что купили на свои последние деньги, рассказывала миссис Панесса жене привратника, потому что не желали зависеть от дочек; обе их дочки, как поняла миссис Шлегель, вышли замуж за эгоистов, и те дурно на них влияли. И чтобы полностью от них не зависеть, мистер Панесса, бывший фабричный рабочий, вынул из банка все их сбережения — три тысячи долларов — и купил эту лавку. И когда миссис Шлегель, оглядывая лавку, которую она, впрочем, отлично знала, потому что они с Вилли уже много лет работали в доме напротив, спросила у миссис Панессы: «А почему вы купили именно эту лавочку?», та весело ответила, что купили они ее потому, что она маленькая и работы тут будет немного. Самому Панессе было уже шестьдесят три года. Богатеть они тут не собирались, им лишь бы прокормиться без особого труда. Они обсуждали это дело много раз — ночью и днем, и решили, что лавочка их, во всяком случае, прокормит. Миссис Панесса заглянула в запавшие глаза Этты Шлегель, и та сказала, что да, надо надеяться.

Этта рассказала Вилли про новых соседей, напротив, через улицу, которые перекупили лавку у евреев, и сказала: надо при случае покупать у них. Хотя главные покупки они по-прежнему будут делать в магазине самообслуживания, но, когда понадобится какая-нибудь мелочь или они забудут что-нибудь купить, можно будет заходить к Панессе. Вилли сделал, как она велела. Он был высокий, широкоплечий, с тяжелым лицом, потемневшим от угля и золы, — всю зиму он орудовал лопатой, и волосы его часто казались седыми от пыли, которую подымал ветер, когда он выставлял баки с золой в ряд, чтобы их забрал грузовик мусорщика. В своем вечном комбинезоне — Вилли всегда жаловался, что работает без передышки, — он переходил улицу, и спускался в подвал, когда ему что-нибудь было нужно, и, закурив трубку, заводил разговор с миссис Панессой, а ее муж, сутулый, низенький человечек с робкой улыбкой, стоял у прилавка, ожидая, когда привратник после долгого разговора, наконец, подумав, спросит какую-нибудь мелочь — он никогда не покупал больше чем на полдоллара. Но однажды днем Вилли разговорился про то, как ему без конца докучают жильцы и как этот бессовестный жмот, хозяин дома, придумывает ему черт знает какую работу в своей вонючей пятиэтажной трущобе. Он так был поглощен собственным рассказом, что незаметно для себя набрал всякой всячины на три доллара, хотя у него при себе было всего пятьдесят центов. Вилли стоял с видом побитой собаки, но мистер Панесса, откашлявшись, пропищал, что это неважно, пусть Вилли заплатит, когда сможет. Он еще добавил, что теперь все торговые дела ведутся в кредит, а что такое кредит? Кредит — это значит, что все мы люди, все человеки, ты кому-нибудь поверишь в кредит, а он поверит тебе. Вилли очень удивился — он никогда раньше он таких разговоров от лавочника не слыхал. Через несколько дней он доплатил два с половиной доллара, но Панесса сказал: пусть берет в кредит когда угодно, и Вилли, пососав трубку, стал набирать всякую всячину.

Когда он принес домой два громадных пакета с продуктами, Этта закричала, что он, наверно, спятил. Вилли объяснил, что он все записал на счет и не заплатил ни гроша.

— Но когда-нибудь придется платить! — крикнула Этта. — А тут у них все дороже, чем в самообслуживании. — И она добавила, как всегда: — Мы с тобой люди бедные, Вилли, мы себе ничего позволить не можем.

И хотя Вилли понимал всю справедливость ее слов, он продолжал ходить в лавку напротив и брать в кредит. Однажды у него в кармане лежала мятая бумажка в десять долларов, а накупил он всего на три с лишним, но все же платить не стал и попросил Панессу записать за ним в долг. Этта знала, что у него были деньги, и, когда он признался, что снова взял в долг, она стала кричать на него:

— Ты зачем это делаешь? Почему не платишь, когда есть деньги?

Сначала он слушал молча, потом сказал, что надо же ему когда-нибудь покупать и другие вещи. Он пошел в котельную и вынес оттуда пакет, а когда развернул его, там оказалось черное платье, вышитое блестками.

Этта расплакалась над платьем, сказала, что никогда в жизни его не наденет, потому что Вилли покупает ей подарки, только если он в чем-то виноват. Но с тех пор она предоставила ему всю закупку продуктов и ни слова не говорила, когда он забирал в долг.

Вилли продолжал покупать в лавке Панессы. Казалось, они всегда ждали его прихода. Жили они в трех крохотных каморках над лавкой, и стоило миссис Панессе увидать Вилли в окно, она тут же бежала в лавку. Вилли выходил из своего подвала, переходил улицу и спускался вниз, в лавчонку, сразу заполняя собой все помещение. Каждый раз он накупал не меньше чем на два доллара, а иногда доходил и до пяти. Миссис Панесса укладывала его покупки в большой двойной мешок, после того как Панесса, перечисляя все покупки вслух и размазывая жирный карандаш, записывал цену в свой блокнот. Как только Вилли входил в лавку, мистер Панесса открывал блокнот и, послюнив палец, перелистывал пустые страницы, пока не находил где-то в середине счет Вилли. Когда покупки были уложены и увязаны, Панесса подсчитывал всю сумму, тыча в цифры карандашом и с присвистом шепча себе под нос каждое число, а птичьи глазки миссис Панессы следили за ним, пока он подводил окончательный итог и записывал всю сумму. И каждый раз, поглядев на Вилли и удостоверившись, что тот следит за записями, Панесса дважды подчеркивал новую сумму и только тогда закрывал блокнот. Вилли, с нераскуренной трубкой во рту, не двигался, а когда блокнот исчезал под прилавком, он подымался и забирал пакеты. Хозяева каждый раз предлагали помочь ему отнести покупку, а он всегда отказывался и выходил из лавки.

И вот однажды, когда сумма долга составила уже восемьдесят три доллара, мистер Панесса, вытянув шею и улыбаясь, спросил у Вилли, когда он мог бы заплатить хоть немного в счет долга. С этого дня Вилли перестал покупать у Панессы, и Этта снова стала бегать с кошелкой в магазин самообслуживания, и ни она, ни Вилли ни разу не зашли в лапочку напротив, хотя бы за футом чернослива или пачкой соли, когда забывали купить их и магазине.

Возвращаясь из магазина, Этта жалась к стенке на своей стороне улицы, чтобы как можно дальше обойти лавочку Панессы.

Как-то она спросила Вилли, заплатил ли он им хоть сколько-нибудь.

Он сказал: нет.

— А когда заплатишь?

Он сказал, что не знает.

Прошел месяц, и как-то за углом Этта столкнулась с миссис Панессой — вид у нее был несчастный, и, хотя она ничего про деньги не сказала, Этта, вернувшись домой, напомнила Вилли о долге.

— Отстань, — сказал он, — хватит мне своих неприятностей.

— Какие у тебя неприятности, Вилли?

— А жильцы, а хозяин, будь они прокляты! — заорал он и хлопнул дверью.

Вернувшись п комнату, он сказал:

— А чем я буду платить? Как был нищим всю жизнь, так и остался.

Этта — она сидела у стола — положила голову на руки и заплакала.

— Чем? — закричал он, и его лицо сморщилось, потемнело. — Мясом своим, да? Золой в глазах? Лужами, что я подтираю? Кашлем своим, что ли, — он меня и во сне душит!

В нем вспыхнула едкая ненависть к Панессе и его жене, и он поклялся не платить им ни одного цента, до того он их ненавидит, особенно этого горбуна за прилавком. Пусть только посмеет ему улыбнуться, проклятущие его глаза, он ему все кости переломает, схватит — и об пол.

В этот вечер Вилли ушел из дому, напился до бесчувствия и всю ночь пролежал в канаве. Он вернулся грязный, с налитыми кровью глазами, но Этта протянула ему фотографию их единственного сына — четырех лет он умер от дифтерита, — и Вилли, заливаясь слезами, поклялся больше не брать в рот ни капли.

Каждое утро, вынося мусорные урны, он старался не смотреть на ту сторону улицы.

— В кредит верят, — издевательски бормотал он, — в кредит…

Настали тяжелые времена. Хозяин велел сократить топку, уменьшить подачу воды. Он и жалованье Вилли сократил и на расходы выдавал меньше. Жильцы злились. Целыми днями они приставали к Вилли, как навозные мухи, а он только говорил, что исполняет приказы хозяина. Тогда они начинали ругать Вилли, а он отругивался. Жильцы позвонили в санитарную комиссию, но, когда приехали инспекторы, они сказали, что температура не ниже законного минимума, хотя по всему дому ходили сквозняки. Жильцы по-прежнему жаловались на холод и целыми днями изводили Вилли, но он только отвечал, что ему тоже холодно, он совсем замерзает, но ему никто не верил.

Как-то утром, выставляя четыре мусорные урны и ожидании грузовика, он увидел, что мистер и миссис Панесса смотрят на него через дорогу из своей лавчонки. Они прильнули к стеклу входной двери, и, когда он посмотрел на них, в глазах у него помутилось и ему показалось, что там стоят две тощие общипанные птицы.

Он пошел к соседнему истопнику — взять у него кайло, а когда он возвращался, те двое показались ему голыми, безлистыми кустами, проросшими за деревянной дверью. А за кустами он видел пустые полки.

Весной, когда травинки стали пробиваться сквозь трещины в асфальте, Вилли сказал Этте:

— Я же только жду, когда можно будет заплатить им все сполна.

— Откуда, Вилли?

— Можем накопить.

— Как?

— Сколько мы откладываем в месяц?

— Ничего.

— А сколько ты зажала?

— Ничего у меня не осталось.

— Ну, заплачу им по частям. Богом клянусь, заплачу.