Читаем Цветы Эльби (Рассказы, сказки, легенды) онлайн бесплатно

Трудно переоценить значение устного творчества для народа, который был лишен письменности. Фольклор в художественных образах рисовал людям их историю, был хранителем сложившихся в веках обычаев, традиций. Не случайно чувашский просветитель Иван Яковлев, названный В. И. Лениным человеком богатырского духа, начал создавать чувашскую литературу с обработки старинных сказок.

Нередко люди рассказывали друг другу легенды и сказки в благодарность за доброе дело. Это ли не свидетельство того, как дорожили они устным творчеством, в котором жила народная мудрость.

Одним из первых собирателей чувашского фольклора был Никифор Охотников, человек, имя которого неразрывно связано с Симбирском, с семьей Ульяновых. Он был талантливым математиком, стремился получить высшее образование. Ленин, гимназист, занимался с ним, готовил в университет Чувашскому парню хотелось хоть чем-нибудь отплатить за добро. В перерывах между занятиями он рассказывал Ильичу старинные предания, пел песни.

Герои сказок и легенд, как правило, — богатыри из народа, обладающие огромной физической силой, душевной красотой, обаянием. Они сражаются с чудовищами, побеждают жестоких властителей, помогают беднякам.

Писатель Михаил Юхма — один из лучших знатоков чувашской мифологии, фольклора. Он родился в юго-восточной Чувашии, особенно богатой легендами, преданиями, старинными песнями. У него много друзей среди старожилов-шурсухалов. Фольклор оказал благотворное влияние на творчество писателя Его книга «Цветы Эльби» — художественная летопись, созданная народом и получившая благодаря писателю второе рождение.

Рассказы о старине ведутся от лица старого табунщика Ендимера-мучи на фоне сегодняшней действительности. Это придает им особую прелесть, подчеркивает вечную молодость легенд, удивительно романтичных и настолько современно звучащих, особенно когда речь идет о человеческих взаимоотношениях, о борьбе добра и зла, что читать их без волнения невозможно.

Перед нами открывается мир больших чувств, крупных характеров, героических поступков и яркой символики, мир, уходящий своими корнями в историю, в глубь живого, земного, человеческого.

Наиболее интересны в этом отношении «Цветы Эльби», «Окаменевшие тинюки», «Тень проклятого тархана», «Солнечная вышивка», «Хургайк-сюле», «Холм Шевлеби», «Атл» и другие. «Легенда об Эльбану-бике и Акташе» — трагическая повесть о любви и коварстве. Чувашские Ромео и Джульетта — Ямансар и Алтынсес, чья любовь оказалась сильнее племенных и религиозных предрассудков, — предстают перед нами в драматическом сказании о пахчасе Ямансаре. Судьба предателя, над которым тяготеет проклятие народа, с большой художественной силой передана в «Тени проклятого тархана».

Мать, жертвующая своим ребенком ради спасения Родины («Голос Чавдара»), изобретатель-богоборец, деревенский самоучка, олицетворяющий мятущуюся в поиске душу человеческую («Крылатый Яндуш»), бунтарь, с риском для жизни проповедующий справедливость и дружбу с русскими соседями («Тропа Ахуна»), — целая галерея образов проходит перед читателем в ярких одеждах древности, которые отнюдь не отдаляют от нас близкие по духу характеры.

Сюжетная острота, естественное переплетение героики и привычных житейских ситуаций, высокая романтика и лиричность — вот что определяет стиль и язык рассказов, изобилующих народной мудростью.

Я рад, что книга переведена на русский язык и с нею познакомятся миллионы читателей нашей многонациональной социалистической Родины.

Г. Волков, профессор,

доктор педагогических наук

Каждому дорога земля, где он родился, вырос. И я люблю землю своих предков — Чувашию, звонкие ручьи, что вливаются в Волгу, ее луга, изрезанные оврагами. Люблю холмы, на которых растут одинокие дубы, — в народе их называют юман-атте — дуб-батюшка и пахучие липы, сьака-савни — липа любимая.

Все это вечно, как сама жизнь. Многое повидали они, и будь у них язык — столько бы могли рассказать.

Но деревья молчат. И трава безгласна. О чем она шепчется на ветру — кто знает? Земля умеет хранить свои тайны. Зато раскрывает их неумирающий язык народа. Из поколения в поколение как величайшую драгоценность люди проносят легенды, сказания, песни. В них сама история, сама жизнь и судьба народная. Отсюда такое бережное отношение к устному творчеству.

Бабушка моя была известной сказительницей. Помню ее дивную песню о двух холмах вблизи нашего селения. Там, оказывается, похоронены храбрый воин Изамбай и его жена. Она была русской и вместе с мужем боролась за счастье чувашей. Вот с каких давних времен идет она, наша дружба.

Мальчишкой босоногим бегал я на эти холмы, да не ведал, по какой земле ступаю, пока бабушка не спела мне свою песню. И тогда весь мир раскрылся предо мною, как волшебная шкатулка, хранящая земные тайны.

Так родилась любовь к истории отчего края. С годами она крепла. Я стал записывать народные легенды, песни, предания о великих баторах-освободителях, о воинах-патриотах, о певцах, чьи песни несли народу мечту о свободе, о героях, не склонивших головы перед угнетателями.

Еще в школьные годы с котомкою за плечами ходил я из селения в селение, собирая сказки. Это стало привычкой, а затем и профессией.

Студентом я побывал на юго-востоке Чувашии. В беседах со стариками-шурсухалами рождались замыслы будущих произведений. Мне хотелось, чтобы ни один эпизод из истории моего народа не был потерян.

Чувашские крестьяне были хорошими хлеборобами. Их жизнь издавна связана с землей. Любопытно, например, как узнавали чуваши о начале сева. Старые люди брали комок чернозема и прикладывали ко лбу — и по влажности и рыхлости определяли, готова ли земля принять зерно. Об этом я тоже узнал из легенд.

Землю свою чуваши, как, впрочем, и все народы мира, называют — земля-матушка — сер-анне. Для предков она была как бы живым существом, поэтому весною совершался обряд венчания земли с плугом, а после весенней страды был агатуй — свадьба земли и плуга.

Один древний миф повествует о том, что предков моих научил обрабатывать землю еж, лучше всех лесных и степных обитателей разбиравшийся в земледелии.

Еще Иван Эмбю, так звали чуваши Ивана Грозного, восхищался умением чувашских землепашцев. Говорят, что Иван Грозный, возвращаясь из похода, останавливался у чувашских тарханов и князей, расспрашивал о методах земледелия.

— Почему на ваших полях нет сорняков? — удивлялся он. Привозил своих бояр и, показывая на колосящиеся нивы, говорил: — Учитесь!

Бояре попросили царя закрепить за ними чувашских крестьян. На это Иван Грозный ответил:

— Нет уж! Пусть будут царевы люди.

Я люблю леса Чувашии, богатые дичью. О лесных родниках и озерах много сложено старинных преданий. Взберешься, бывало, на большой курган и слушаешь, как вдали шумит на ветру вековой бор, словно поет неведомую песню о былых временах и, кажется, вот-вот застучат копыта и покажутся из леса славные баторы, блестя стальными латами… Чувашию называют краем ста тысяч песен, ста тысяч слов, ста тысяч вышивок.

Каждое слово имеет свою историю, у каждой вышивки — своя судьба!

Автор

ы сидим у костра: я и дед Ендимер, табунщик. Чуть потрескивают сучья. Дед щурится на огонь, и лицо его, цвета древесной коры, кажется непроницаемым. Сколько ему лет? Девяносто, а то и все сто? Он лучший сказочник во всем Юхминском крае. Об этом мне сказали в сельсовете еще в первый день моего приезда.

— Вот с кем надо вас познакомить, — обрадовался секретарь, узнав, что я интересуюсь народными преданиями. — Ендимер! У него с каждым холмом, с каждым кустиком что-нибудь связано. Живая история! Только старик с норовом, к нему подход нужен. Не приглянешься — рта не раскроет…

Надо уметь — приглянуться. А я не умею. И вот уже третий вечер плетусь за колхозным табуном в луга, к лесной опушке. Помогаю деду разжигать костер. Потом он кряхтя усаживается, скрестив ноги в стертых чувяках, раскуривает трубку. И молчит.

Я тоже молчу или завожу рассказ о городе, о больших стройках, о дорогах, по которым прошел.

Обычно с нами в ночном два-три подростка, дедовы помощники. Долго они не выдерживают и с молчаливого согласия Ендимера сбегают в село, в клуб.

Вот и сегодня мы остались одни.

Дед пытливо косится на меня. В отблесках костра голова его кажется серебряной копной и весь он, застывший, как изваяние, похож на древнего божка.

— А ты что же остался, не побег? — вдруг спросил он меня.

— Да так… не тянет. Да и знакомых нет. А чужаком — неловко.

— По нонешним временам и чужак — свояк. Как это поется… по статистике девять ребят…

Дед потряс копной. Кажется, впервые за эти дни губы его тронула усмешка.

— Выходит, в старики записался? Негоже, сынок. Молодость дважды не приходит, она как сладкий сон. Теперь-то и повеселиться. Когда же еще?

Издали, от деревни, донеслись отголоски песни. Старик помешал палкой в костре. Вспыхнуло пламя, занялся с боков подсохлый хворост.

Рядом что-то зашуршало. Я обернулся и узнал Хлата, красивого жеребца с тонкими, высокими бабками. Мы с ним уже подружились. Глаза Хлата блестели, как мокрые сливы. Он ткнулся мордой в мое плечо, и я, не глядя, протянул ему кусок сахара. Ладонью ощутил горячие, шершавые губы. Конь благодарно фыркнул.

— Все, нет больше, нет, — сказал я, слегка отталкивая настырную голову. — Ты же все съел.

Хлат понял, всхрапнул и запрыгал к опушке, где пасся табун. А у деда просветлело лицо.

— Так зачем тебе мои байки? — вдруг спросил он, вскинув мохнатые брови. И, не дожидаясь ответа, добавил: — Лучше приляг, чапан подстели. Ночь долгая. — Окинул взглядом небосвод и легонько вздохнул:

— Красота-то какая. На веки веков…

Небо и впрямь дышало вечностью, я словно впервые ощутил это с каким-то острым, щемящим чувством. В черной бездне Большая Медведица сыпала из своего ковша изумрудные блестки. Мигали звезды, золотистая пыль далеких миров растекалась в Млечном Пути.

Сверкнул метеор и погас, оставив огненный след.

Во мне вдруг проснулась ребячливость, и я, как в детстве, крикнул:

— Чур, моя звезда…

— Твоя звезда — ракета, — усмехнулся дед, — где-то там кружится, верно. А это не твоя звезда. И не звезда вовсе, а огненная стрела батора по имени Казял.

Старик взглянул на меня — не смеюсь ли. А я замер: «Вот оно, раскрылся сюпсе[1] сказаний». А вслух произнес, скрывая волнение:

— Что это за стрела, расскажи, пожалуйста, мучи[2].

— Ладно, расскажу, — согласился дед.

Он не спеша прочистил трубку, набил ее табаком, жилистыми, в старческих чешуйках пальцами подхватил уголек. К напоенному травами воздуху примешался аромат табака.