Читаем Цветы дальних мест онлайн бесплатно

Вечером к стоящей на каменистом бугре, на самом юру, кошаре, давно не беленной, крытой дранкой и обнесенной разбитой изгородью, на темной лошади тихо подъехал человек. Он спешился, закинул повод на торчавший в разломе ограды кол — видно, бывал здесь, — увидел слабый огонек в затянутом белой марлей кривом оконце, прислушался к звукам изнутри. Потом — так же неслышно, как привел коня, — приоткрыл дверь, пригнул голову — не задеть высокой войлочной шляпой низкую притолоку, без стука шагнул через порог.

В доме за столом сидели пятеро. Тянули чай из жестяных побитых кружек, отдувались, с хрустом прикусывали сухари, переговаривались нехотя. Один, самый пожилой, пил чай вприкуску: окунал кусок сахара, потом, размяклый, бледно-бежевый, крошил одними губами.

Чай был заварен круто, пахнул во всю комнату.

В дегтярном нутре кружек рябили блики двух неярких ламп, заправленных соляркой и чадивших. Лампы выделяли из полутьмы потные лица сидящих, локти, лежавшие на столе, золотили сбоку бедную посуду: миску с сухарями, железную сахарницу, большой чайник с белой шишечкой на крышке и в ржавых потеках чайник поменьше, заварочный, в цветах, — наконец, смутно рисовали ближайшую стену, растрескавшуюся штукатурку на ней, разводы зимней высохшей плесени, контуры кой-как нарисованных материков.

Никто не заметил вошедшего.

В бензинно-радужной луже заварки, растекшейся по пятнистой, с лысыми проплешинами, с лохматыми ссадинами по сгибам, клеенке, волнилось перевернутое треуглое пламя. Между лужей и локтем одного из мужчин, полного, с широким неровным полным лицом, ближе к его кисти, стояло на тонких, будто выделанных из проволоки в волос толщиной, ногах странное существо — богомол. Все следили за насекомым, разговор шел вокруг него.

Богомол не проявлял беспокойства.

Несколько дней назад его обнаружили в углу дальней комнаты, забыли, но он никуда не ушел. Теперь, извлеченный на самый свет, под взглядами людей, богомол, будто с горя, сложил передние конечности и кланялся, словно просил прощения.

— Знатный экземпляр, — сказал один из сидевших тоном знатока, но не тот, кто сидел к богомолу всех ближе.

Все молча согласились.

Богомол был сантиметров шести в высоту. Но паутинность его конечностей, почти невидимость их, и неприметная пепельно-зеленоватая окраска туловища искажали истинные пропорции: при полной и скорбной своей беззащитности богомол представлялся особенно и нескладно большим.

— Мух вроде меньше стало последние дни, — сказал пожилой.

— Показалось тебе, Николай Сергеевич, — возразил первый насмешливо. — Он мух не ловит, только скорпионов. Мухи — они летают, а он, видишь, все на месте сидит. А вообще-то, я думаю, он и с фалангой справится… если разозлить.

Пожилой не ответил. По всей видимости, ему было все равно.

Молчали и остальные.

Должно быть, у каждого возникло сейчас особенное, двойственное чувство при виде этого несуразного, нелепо равнодушного ко всему существа. Одного щелчка, да что там, одного дуновения было бы достаточно, чтобы эти тончайшие лапки, эти смехотворные щипчики и зубчики на тыльной стороне сложенных передних конечностей, аккуратно подобранные, спрятанные и вложенные верхние меж нижними сейчас, эта сонно покачивающаяся головка, слепая, на нитяной шейке, с подрагивающими усиками, — чтобы все это мигом перепуталось, смешалось, превратилось бы в едва дышащий клубочек, который уж безо всякой жалости подмывало бы тут же раздавить и, раздавленный, отшвырнуть прочь.

— Привык он, что ли? — произнесла единственная среди них женщина.

Отсветы неровно чертили по ее лицу; руки, инстинктивно убранные со стола, были длинны, худы, казались некрасивыми. На женщине была кофта с глубоким вырезом, черные тени лежали в выемках у ключиц.

Она сидела ссутулившись. А говорила высоким голосом, резко, всегда как-то вдруг, отчего слова ее звучали будто особенно громко.

— А может, людей не видел, от этого не боится…

— Как же не видел-то? — возразил тот, кто отзывался о богомоле точно знаток, прежним, чуть насмешливым тоном. — Да он в этой кошаре, считай, всю дорогу и живет. Просто местные их не трогают. Почитают, что ли.

— А что ж овцы его не затоптали? — неожиданно живо вставил пожилой.

— Как его затопчешь-то? Поди затопчи.

— Или не сожрали? — не унимался тот. — Не, это небось, когда мы приехали, мухи поналетели, так он и шасть к нам! Тут и кормежка тебе, и компания.

Женщина не говорила больше.

Она смотрела на пламя, змеившееся за туманным стеклом.

По выражению ее лица можно было понять, что думает она о чем-то далеком или о ком-то. Глаза расширились и остановились. Руки размякли. Встряхнувшись, но еще не сводя глаз с какой-то невидимой точки в темноте, она, пошарив, взяла со стола кружку, по-мужски продев в ручку пальцы и охватив кружку всей ладонью. Очнувшись, сморгнув, подула на горячий край, прежде чем поднести к губам, и пламя в лампах колыхнулось. На секунду заметно стало, что и лицо женщины некрасиво: нос чересчур крупен, а губы тонки и растянуты по-лягушачьи.

Богомол все кланялся, молитвенно согнувшись.

Ощущение его присутствия, будто был он здесь шестым, все видящим и понимающим, но словно наказанным за что-то немотой, повисло над столом.

Внезапно женщина вскрикнула.

В тени, у самой стены, в углу, она разглядела не замеченного никем человека.

Гость сидел на корточках, склонив голову, спрятав лицо под вислыми полями грязной и пыльной шляпы.

Скорченная его фигура выдавала полное отрешение.

Сложенные между коленей руки были равнодушно расслаблены.

Пальцы свисли вниз.

Локти странным образом не торчали, а были вывернуты внутрь.

И будто невдомек ему было, что в комнате сидят и говорят люди. Не трогало, хотя прежде, судя по всему, он входил в этот дом, как в свой, что теперь-то в нем живут другие. Что явился он без спроса, расположился без приглашения… На запястье его болталась нагайка.

Все переглянулись.

Ни скрипа двери, ни топота коня, ни шороха шагов никто не слышал — ни звука. Появление незнакомца от этого на миг представилось неестественным. Впрочем, почувствовав на себе взгляды, гость поднял глаза.

Это был казах лет сорока.

Лицо смуглое.

Выражение бесстрастное.

Губы сжаты в твердую складку.

Резко очерченный треугольник скул, сверху подсвеченный, делал взгляд его черных глаз пронзительным, зорко выхватывающим из полутьмы и последние мелочи, словно чего-то ищущим или ждущим…

— Ну, здравствуй, — проговорила женщина наконец.

— Здравствуй, — выговорил и казах.

— Садись к столу, коли пришел, чаю выпей.

Женщина выговорила это словно торопясь, громко и резко, отчего приглашение делалось и еще грубей. Гость, однако, тон ее пропустил мимо ушей. Только сам смысл дошел до него. Он едва заметно склонил голову, приложил правую руку к груди — нагайка мотнулась в воздухе и улеглась, — неторопливо поднялся на ноги.

На нем оказался засаленный куцый пиджачишко. Брюки, заправленные в сапоги, пыльные и стоптанные, приспущенные гармошкой, были широки, тоже пыльны, вздувались вокруг коленей полосатыми пузырями. Подсев к столу на придвинутый для него складной походный стул, он положил нагайку возле себя на клеенку, безмолвно принял в обе руки налитую до краев кружку, не поблагодарил ни кивком, а лишь сумрачно изогнул блестящие брови.

Все смотрели на него настороженно.

Гость медленно поднес кружку к губам.

Складной стул скрипнул.

С непривычки сидеть таким образом казах пошатнулся, с трудом удержал равновесие — горячий чай плеснул на отворот пиджака, — быстро поставил кружку на стол, торопливо отряхнул руки.

Все засмеялись с облегчением. И женщина сказала:

— Ну, ты шутник, как видно. Эдак и напугать можно тех, кто послабонервнее. Хоть стучался бы…

Казах улыбнулся глазами, взглянув на нее.

Скорее всего, он не понял ее слов. Он не спеша и поочередно вытер пальцы о пиджак на животе, уселся поустойчивее, покачался из стороны в сторону и поводил бедрами, проверяя, не будет ли подвоха со стороны стула впредь, как ни в чем не бывало снова взял в руки кружку.

— Здесь живешь? — спросила женщина.

Казах сделал сперва мелкий глоток, прислушался, а потом кивнул головой, с которой и не подумал снять высокую шляпу.

Был он давно не брит. Может быть, поэтому в неверном мерцании ламп казалось, что его глаза особенно ярко светятся.

Все наблюдали за ним снова молча. Он спокойно пил.

Были слышны лишь его причмокиванья да кипение мотыльков, бьющихся с улицы в обвислую марлю на окне.

— Хорошая, — произнес казах и ткнул в сторону богомола, о котором все позабыли сейчас, не пальцем, а целой щепотью.

— Ты его — как девку, — хмыкнул пожилой, но казах не обратил внимания.

— Хорошая, — повторил он упрямо. — Кошара — хорошо.

— Это почему? — вмешался тот, знаток богомолов. Гость поводил блестящими глазами, будто на потолке был ответ.

— Мухи ест, — загнул он палец, — все ест. — И загнул второй.

— А я что говорил!

— Змея ест, — закончил казах, загнул третий палец, удовлетворенно вздохнул и вновь обратился к чаю.

— Змеи их едят, наверное, — предположил пожилой, недоверчиво на казаха глядя. — А то ни хрена не понятно, змеи-то здесь при чем?

— Все понятно, — оборвала пожилого женщина, — бывает, птицы поднимают богомолов и бросают сверху на гнездо, если змея подбирается. Может, и неправда, конечно, но я, кажется, читала где-то.

Все снова обернулись к богомолу.

Трудно было поверить, что богомол, такой, видимо, беззащитный, способен на подобную доблесть.

— Так где ж ты живешь? — повторила свой вопрос женщина.

— Там юрта, — указал казах подбородком прямо перед собой, — близко, да.

— Один?

— Жена есть, дети есть.

— Странно. Раньше не видели тебя. Ни у колодца, ни так… Овец пасешь?

— Чабан, да.

Чай остыл.

Кто-то чиркнул спичкой, прикуривая.

Всем хотелось услышать, наверное, зачем, собственно, казах пожаловал. Но прямо не спрашивали, дожидались, видно, пока сам скажет.

— А отара где? — спросил пожилой.

— Там отара, — ответил без задержки казах, но на этот раз окончательно неопределенно.

У него была манера долго и отчетливо смотреть на собеседника, потом вдруг отводить глаза. Будто он сперва проверял какую-то свою догадку и, убедившись, что не ошибся, тут же принимался думать о другом.

— Овец пасешь, — заметил пожилой, — это хорошо. В совхозе работаешь?

— Совхозе.

— А сам откуда? — спросила женщина. — Где зимой живешь?

— Беш-Булак, — ответил казах кратко.

— А к нам на днях овца забрела, — вдруг вставил тот, кто во всем разбирался и говорил зачастую насмешливо. — Может, твоя?

Все насторожились.

Казалось, казах отметил это. Он коротко взглянул на собеседника, а тот уставился на него, хитро посмеиваясь.

— Баран, баран приходил, — показывая руками, пришел на помощь пожилой.

— Баран?

— Ну да. Только дурной какой-то, больной, что ли.

— Из твоей отары, может? — добавил насмешливый.

И пожилой:

— Знали бы, где ты живешь, мы б тебе сказали, что отбилась, мол, овечка…

— Там отара, — беспокойно стрельнул глазами казах.

— Тогда порядок. — И насмешливый иронически подмигнул пожилому. — Мы ее сперва хотели на шашлык пустить, но очень уж худа была. Так и пошла мимо нас и дальше — своей дорогой.

— Она дом знает, так найдет.

— А если не твоя, тем лучше. Пусть гуляет. — Они словно дразнили казаха.

Женщина же слушала разговор с неудовольствием. Едва насмешливый замолчал, она вернулась к прежней теме.

— А я твой кишлак знаю, — повернулась она к казаху, но бросив на пожилого, который еще что-то хотел добавить, резкий взгляд. — Беш-Булак — это Пять Ключей, так переводится? Странное название…

— Куда пошел? — спросил казах, переводя глаза с одного на другого.

— Слушай ты их больше! — вмешалась женщина. — Смеются они. Шутят, понятно? А ты и купился. А вы тоже: овцу придумали. Какая овца? Человек в гости пришел, а вы…

— Шу-тят, — повторил казах довольно угрюмо и качнул головой. Но облачко недоверия так и осталось в его больших глазах.

— Вот и я говорю: странно вы поселки называете. — Женщина сейчас повысила голос и говорила громко, но так, словно втолковывала что-то пьяному или иностранцу. — Пять Ключей, например. А какие же у вас там ключи, скажи на милость? Там даже горького колодца нет, а вы — Ключи На привозной воде сидите.

Лицо казаха напряглось. Он слушал ее.

— Беш-Булак, — повторил он и показал растопыренную пятерню.

— Одного нет, — показала женщина ему единственный палец в ответ, — а вы пять. Для красоты, что ли, называете?

Она двумя руками откинула волосы с лица, заправила две прямые пряди за уши. Пока она делала это, было четко видно, как неровно загорели у нее руки. Кисти были совсем смуглые, вторая граница лежала чуть ниже локтей. По предплечью шла светло-желтая полоса, а из-под коротких рукавчиков на миг мелькнули две молочно-белые скобки.

— Или, может, была вода когда-нибудь, — добавила она задумчиво, — но ушла давно. Название с давних пор осталось.

— Название, — улыбнулся гость, кивая и следя за ее голыми руками.

Остальные слушали.

— Ты снова меня не понял. Су йок, су киты.

— Киты? — переспросил гость и поставил на стол кружку, которая остыла давно в его руке. — Нет ушла, есть су.

— Вот в нашем колодце есть вода. Для овец, верно? А Пресной воды вообще во всей округе нет. Чуть не на пятьсот километров.

— Нет овец, — несуразно возразил казах. — Я есть, ты есть.

— Мы-то с тобой есть, верно, — терпеливо вдалбливала ему женщина. — Только мы с тобой горькую воду пить не будем, верно? Так что для нас с тобой — нету. Для нас водовоз возит. Так ведь?

— Нет так.

— Ладно, рассказывай сказки. Может, скажешь, как раз в вашем Беш-Булаке оазис открылся? Потайной такой, для своих? — Она оглянулась, но засмеялся только ироничный. — Иль ты шутишь?

Не слушал разговор лишь тот, полный, возле которого сидел богомол, — или только казалось так. Четвертый же из мужчин, самый младший, почти мальчик, напротив, вытянув длинную шею, подслеповато моргая, вслушивался в каждое слово.

— У меня и карта есть, — постучала женщина ладонью по столу, — подробней не бывает. И сама я здесь все изъездила. И в Беш-Булаке вашем сто раз была. Во как все здесь знаю! — по-мужски провела она длинной ладонью по горлу. — Наш колодец — единственный, если не считать засыпанных, конечно. А так даже других соленых колодцев нет.

— Есть, — упрямился казах. В его глазах роились хвостики пламени, многократно уменьшенные.

— Послушай, Людка, — вмешался вдруг ироничный. — Вспомни, в прошлом году нам что-то такое похожее рассказывали. Кто — не помню, но говорили вроде. Где-то севернее Беш-Булака, так, кажется…