Читаем Царь Зла онлайн бесплатно

Во время действия нашего рассказа под зданием Госпиталя в Париже находились громадные подземелья, которые были засыпаны, когда начали проводить воду и газ, но в то время, о котором мы говорим, об их существовании едва подозревали.

У нас перед глазами есть план, бывший в числе документов на процессе «Волков», который доказывает существование этих подземелий.

В эти-то подземелья мы приглашаем читателя последовать за нами и уверены, что он не станет колебаться, услыша голоса двух старых знакомых.

— Ай! — вскрикнул один.

— Черт возьми! — отвечал другой.

— Слушай, Кониглю, это становится невыносимым! Крысы почти съели мой сапог, а теперь принимаются за ногу.

— Ай! — снова начинал Кониглю.

— Черт возьми! — возмущался Мюфлие.

Сказать по правде, положение двух друзей было далеко не блестящим. Место, где они находились, было погружено в непроглядную темноту. Почва представляла собой жидкую грязь, и на этом-то ложе, более сыром, чем солома всех тюрем вместе взятых, лежали наши два приятеля.

Вокруг них слышался несмолкаемый писк — сигнал нападения. Напрасно Мюфлие и Кониглю раздавали щедрые пинки направо и налево. Напрасно под их каблуками часто погибали наиболее неосторожные твари. Бесчисленные орды крыс снова строились густыми колоннами.

Писк становился пронзительным, точно призывная труба, и легионы крыс, точно разъяренные турки, лезли по ногам, туловищу, плечам и рукам несчастных.

Тогда борьба принимала грандиозные размеры. Мюфлие начинал яростно встряхиваться, он срывал с себя этих чудовищ с острыми зубами, и тогда его платье разрывалось, оставляя отверстия, способствующие их прожорливости.

Кониглю катался по земле, давя крыс своей тяжестью. Тогда враги отступали в боевом порядке, чтобы через несколько минут возобновить нападение.

И эта пытка продолжалась вот уже много дней!

О! Как далеки были от них радости дома Соммервиля!

Куда делись восхитительные паштеты, чудесные фрукты и старые вина? Куда исчезло тонкое белье и мягкая мебель? Где ты, счастье?

Кониглю был великолепен. Он ни разу не упрекнул Мюфлие, который толкнул его на поиски приключений.

Кониглю стал фаталистом. Это случилось потому, что не могло не случиться.

Это. Но что такое «это»?

Быть мучимым, терзаемым, повешенным, конечно, мало радости. Но не знать, что именно угрожает, чувствовать висящий над головой меч и не знать, когда он опустится! Вот это ужасно!

И наши оба приятеля напрасно ломали себе голову. Конечно, первое имя, которое они вспоминали, было имя Бискара, но они-то знали его.

Король Волков был груб, вспыльчив. Он не стал бы сдерживать свой гнев. Если бы они попались в его руки, то он уже давно убил бы их!

Но кто же? Кто?

Нельзя сказать, что они не пытались что-нибудь сделать, чтобы добыть сведения, но это «что-нибудь» было очень расплывчато.

Каждый день — утром или вечером — это им было трудно определить, потому что, по словам поэта, «В могиле всегда ночь», каждый день раздавался один и тот же стук, что-то отворялось, и в темноте, к которой их глаза привыкли, как глаза ночных животных, Мюфлие и Кониглю видели появлявшуюся в воздухе черную раскачивающуюся линию.

Это была гибкая палка, на конце которой висел кусок черного хлеба.

Провизия на день.

Тогда они начинали кричать, звать, спрашивать. Палка не является одна. За ней предполагается рука, за рукой — голова, у головы — рот.

Но этот рот оставался нем, несмотря на все мольбы, и рука исчезала. Оставшись одни, приятели разделяли между собою горький хлеб несчастья.

Мюфлие иногда возмущался. Тогда его ярость была так ужасна, что, казалось, могла сокрушить стены собора Богоматери. Но своды, окружавшие их, были тверды.

И, тем не менее, они не хотели умирать.

Они чувствовали себя полными жизни и решили сопротивляться до конца.

Но когда наступит этот конец?

Единственным развлечением была война с крысами, но в конце концов это было слишком монотонно, тем более, что, как только они засыпали, их враги пользовались этим, чтобы удвоить ярость своих атак.

В тот день, когда мы снова увидим наших приятелей, ими уже начнет овладевать отчаяние. Они перенесли слишком много потрясений, и их разговор будет состоять из вздохов, прерываемых междометиями.

— О! Отдам жизнь за бутылку абсента! — шепчет Мюфлие. — Ричард Третий говорил нечто подобное: «Полцарства за коня!»

— Слушай! — восклицает Кониглю.

— Кто-то идет.

— Крысы.

— Нет, люди!

— Странно, ведь нам уже принесли нашу порцию.

— Они приближаются!

— Это, наверное, конец.

— А! Тем лучше.

— Пожми мне руку, Мюфлие!

— Обними меня, Кониглю!

В эту минуту подземелье осветилось.

В стене открылось широкое отверстие, и в нем появилось шесть человек.

Лица у всех были вычернены.

— Ну! Вставайте и ступайте прямо, — произнес резкий голос.

Мюфлие выпрямился, Кониглю последовал его примеру, хотя и не был столь величественным, как Мюфлие, гордо вскинувший голеву.

— Ваши руки!

Тогда им надели на запястья маленькие вещицы, которые жандармы всегда держат при себе для укрощения строптивых.

Затем шествие тронулось.

Это весьма напоминало театр.

Они шли в окружении людей, державших факелы. Загадка становилась все сложнее. Но разгадка была близка.

Наконец, перед ними открылась широкая дверь.

Свет множества факелов на мгновение ослепил их.

Мюфлие и Кониглю бессознательно сделали шаг назад. Но упомянутые нами маленькие вещицы сразу напомнили им о необходимости повиноваться.

— Конец — делу венец! — проговорил Мюфлие.

Где же они находились?

Это был огромный зал, потолок которого терялся во мраке.

В глубине зала стоял помост высотой около фута над уровнем пола. Налево — стул, направо — скамья, огороженная решеткой,

На помосте — стол, покрытый черным сукном.

Впереди — несколько скамеек.

Наконец, немного далее, за решеткой, разделявшей зал почти надвое, чернела большая, шумная толпа.

Все имело классический вид зала судебных заседаний.

Друзей толкнули к скамье, стоявшей справа, то есть, к скамье подсудимых, на которую они опустились совершенно машинально.

Те, которые привели их, стали сзади и, освободив их от оков, вынули кинжалы, готовясь пустить их в ход при первых же признаках неповиновения подсудимых, о чем, впрочем, те и не помышляли.

Место для судей было пусто, точно так же, как и кафедра, за которой обыкновенно стоит прокурор. Над местом для судей, там, где помещается распятие, находился предмет какой-то странной формы, прикрепленный к стене.

Со времени своего появления в зале Мюфлие и Кониглю не могли оторвать глаз от этого предмета, озаренного пляшущим светом факелов.

Вдруг они вздрогнули. То, что приковывало к себе их внимание, был силуэт гильотины, выкрашенной в красную краску. Над ней возвышалась громадная волчья голова.

В эту минуту в толпе произошло движение.

— Суд идет! — раздался голос.

Была ли это галлюцинация?

Но вот трое занимают места за столом. Они одеты в длинные черные одеяния. Лица покрыты черной краской.

На шее каждого из них была узкая красная лента. Казалось, будто это полоска крови, будто отрубленная голова была приставлена к туловищу.

Вслед за ними вошло двенадцать человек, которые сели на скамью, обычно предназначенную для присяжных.

На шее у каждого была такая же полоса, как й у того, кто занял обычное место прокурора.

По толпе пронесся шепот, и раздалось несколько аплодисментов, сейчас же умолкших. Очевидно, эти знаки одобрения относились к только что вошедшим.

Кроме красной ленты на шее, у двенадцати человек, занявших скамью присяжных, было на плече нечто вроде эполета в виде волчьей головы.

Около стола, за которым сидели судьи, стоял другой поменьше, за который сел секретарь.

Затем двое людей, на плечи которых были накинуты волчьи шкуры, приступили к исполнению обязанностей судебных следователей.

— Смирно! — сказал один из них пронзительным голосом.

Сейчас же воцарилось молчание.

Один из судей встал. Видимо, это был президент.

— Секретарь, — сказал он, — зачитайте обвинительный акт!

Мюфлие и Кониглю позеленели.

Они начинали понимать.

Они были перед судом Волков. Часто, на галерах, им доводилось слышать, как говорили шепотом об этом суде, который называли Кровавым Судом.

Эта отвратительная подделка под истинное правосудие была обставлена по все правилам настоящего суда.

Президент вместе с двумя судьями руководил прениями. Их места могли быть занимаемы только приговоренными к смерти и бежавшими.

Из среды главных лиц шайки выбиралось двенадцать присяжных, совещающихся, а затем выносивших приговор.

Смягчающих обстоятельств не признавалось.

Особый кодекс определял применение наказаний, которые можно передать одним словом: «Смерть».

Тем не менее, за некоторые проступки полагались клеймение, ослепление и другие мучения. Правила были раз навсегда приняты, и приговоры немедленно приводились в исполнение.

Что касается публики, то она состояла из Волков высшего разряда, посвященных во все тайны Общества.

Надо сказать правду, что Мюфлие и Кониглю принадлежали к самому низшему классу Волков, они были только исполнителями чужой воли.

Этот ужасный Кровавый Суд заседал в упомянутых нами подземельях госпиталя, о существовании которых в Париже никто не подозревал.

— Подсудимые Мюфлие и Кониглю, встаньте и слушайте, — сказал президент.

Это был не Бискар.

Это была другая галерная знаменитость, по имени Пьер Жестокий.

Приятели повиновались.

Секретарь начал чтение. Вся эта пародия на настоящий суд имела с ним такое сходство, что, закрыв глаза, можно было бы вообразить, что присутствуешь на одном из тех торжественных заседаний, где общество защищается от Преступления.

Мы не будем приводить здесь документ, который заключал в себе факты, уже известные читателю, но он хорошо доказывал совершенство той полиции, которую «Парижские Волки» имели в своем распоряжении.

Все было известно подробно: похищение двух друзей, их пребывание в доме Соммервиля, их измена.

Легко представить содержание обвинения, направленного против двух Волков-отступников!

Они выдали врагам тайну убежища Бискара. Благодаря данным ими сведениям, главарь Волков чуть было не был взят в доме на Жеврской набережной!

Впрочем, допрос подсудимых вполне отразит все пункты обвинения. Мюфлие и Кониглю были совершенно подавлены и молча слушали обвинительный акт.

Увы! Куда девалась обычная самоуверенность великолепного Мюфлие? Его усы, в знак солидарности с его печальными мыслями, уныло повисли, губы были бледны.

Наконец заговорил президент.

— Подсудимый Мюфлие, признаете ли вы справедливость фактов, означенных в обвинительном акте?

Мюфлие сделал нечеловеческое усилие, и ему удалось, наконец, освободить язык, который с дьявольским упорством прилипал к гортани.

— Есть другой оттенок, — сказал он. — Другой оттенок.

— Объяснитесь. Защита совершенно свободна, и вы имеете право сказать все, что считаете необходимым для своего оправдания.

Наступило молчание. Мюфлие искал и ничего не находил в своем, обыкновенно столь изобретательном, мозгу.

Президент снова заговорил.

— Я вас буду допрашивать относительно подробностей. Правда ли, что вы попались в руки двух циркачей, известных под прозвищами «Правый» и «Левый»?

— Это правда! — провизжал Кониглю. — Кстати, и то, что нам порядком попало.

Мюфлие перебил его жестом.

Древний римлянин снова пробудился в нем.

— Что же, — сказал он,— поговорим! Мы Волки, а не тигры. В чем вы нас упрекаете? В том, что мы удружили Биско?

— Вы хотели выдать правосудию предводителя Волков!

Мюфлие ударил кулаком по решетке.

— Неправда! Во всем этом деле рыжая нисколько не была замешана! Я говорил! Да! Но с кем? С полицией? Нет! Отнюдь! Я проговорился одному джентльмену из наших друзей, славному малому, который нас кормил, поил, ухаживал за нами. Он хотел знать, где Биско! Почему мне было не сказать ему этого? Один человек стоит другого. Вот и все!

В публике поднялся сильный шум.

Президент встал со своего места.

— Я должен напомнить, что всякое выражение одобрения или неодобрения запрещается. Мы не в парламенте. Мне будет очень жаль, если придется очистить зал.

Невозможно передать тон, которым были выражены эти замечания.

Молчание воцарилось как по волшебству.

Президент повернулся к подсудимым:

— Кониглю, согласны ли вы с объяснением, данным подсудимым Мюфлие?

— Черт знает что! — крикнул Кониглю. — Он сказал правду, почему же мне говорить обратное!

— Присяжные обсудят это, — продолжал Пьер Жестокий. — Я продолжаю допрос. Чем хотите вы оправдать причины, заставившие вас выдать короля Волков его врагам?

— О! Это я вам сейчас скажу, — произнес Мюфлие. — Вы знаете, что я человек чистосердечный! Бискар мне уже давно надоел! И нетолько мне, но и всем нашим товарищам. Спросите у Малуана, Трюара, Бобине, они вам скажут то же самое: Биско стал невыносим!

Кониглю, жадно слушавший слова Мюфлие, вдруг вошел в экстаз.

— Он прав! — завопил он. — Мы хотели избавиться от Биско! Это не касается Волков! Разве мы выдали товарищей! Нет! Его, только одного его!!!

— Но почему вы так ненавидели Бискара?

— Он нам не давал никакого дела. Мы ржавели! Человек должен работать, не так ли? И что же? Нам не давали ничего делать! Если мы позволяли себе обделать самим какое-нибудь делишко, то господин Биско изволил сердиться!

Кониглю говорил слишком много. Мюфлие показалось, что это подрывает его ораторскую репутацию.

— Молчи, Кониглю, — сказал он, делая величественный жест, — ты утомляешь этих господ.

Он низко поклонился президенту.

— Господа судьи, — сказал он, — если бы я и мой друг Кониглю были виновны, то я первый просил бы вас дать мне пеплу, чтобы посыпать главу. Но я торжественно заявляю здесь перед.

Он остановился. Он хотел сказать: перед Богом и людьми, когда взгляд его упал на ужасную эмблему, расположенную над головами судей.

— Перед тем, что висит там, — продолжал он, — я клянусь, что если во всем этом есть виновный, то это Бискар! Вы называете его предводителем Волков! Но предводитель должен управлять, руководить, возглавлять своих солдат! Он же проводит свое время, занимаясь разными хитрыми делами в большом свете, в которых сам черт ногу сломит!

Говоря это, Мюфлие гордо выпрямился во весь рост.

— Я и Кониглю, мы обвиняем Бискара в измене Волкам, в неисполнении обязанностей, которые на него налагал его титул предводителя! Я хотел свернуть ему шею, но не мог. Маркиз держал меня под замком, но нет ни одного настоящего Волка, который не одобрил бы меня!

Мюфлие был великолепен. Его усы гордо поднялись кверху. Это были Дантон и Мирабо, соединенные в одном человеке.

Глухой ропот пробежал по залу.

Президент наклонился к судьям и шепотом обменялся с ними несколькими словами.

Кониглю глядел на Мюфлие с нескрываемым восхищением. Что и говорить, защита была блестящей!

— Мюфлие, — сказал президент, — ваши показания, как ни странны они кажутся, имеют связь с совершенно особым вопросом. Мы сочли нужным прервать ваш допрос, к которому вскоре возвратимся. Оставайтесь на месте и никак не вмешивайтесь в прения, которые начнутся сейчас. Этим вы приобретете себе расположение суда и господ присяжных.

— Значит, я еще не могу уйти? — спросил Мюфлие.

— Если вы скажете еще одно слово, — продолжал президент, — то я буду вынужден снова отправить вас в тюрьму.