Читаем Тропою грома онлайн бесплатно

Миновало почти четыре десятка лет после опубликования хорошо у нас известного, популяризировавшегося и в кино и на балетной сцене романа южноафриканского писателя Питера Абрахамса «Тропою грома» (1948). За это длительное, богатое событиями время многое изменилось у него на родине, начиная с самого названия страны, которая именуется уже не Южно-Африканским Союзом, а Южно-Африканской Республикой. Поднялся могучий, грозно нарастающий вал борьбы против расистских властей, которые оказались вынужденными маневрировать, сочетать репрессии с уступками, стараясь подмалевать вызывавшие возмущение всех честных людей пятна на фасаде расистского режима. И однако, его внутренняя сущность осталась неизменной. Именно поэтому роман «Тропою грома», сыгравший столь важную роль в становлении и развитии литературы протеста, которая впоследствии объединила наиболее талантливых писателей ЮАР — и тех, кто остался в стране, и тех, кого принудили эмигрировать, — до сих пор не утратил своей актуальности.

Центральное место в романе занимает история любви «цветного» (по официальной терминологии расистских властей) Ленни Сварца и белой Сари Вильер. В стране, где человеконенавистническая идеология подкрепляется целой системой таких же законов, любовь людей «разной расовой принадлежности» обречена на трагический конец. Непреложно гибнут и главные герои романа. Их гибель призвана подчеркнуть основную мысль автора, выраженную им в патетическом призыве: «О земля! Научи своих неразумных детей любить! Научи их, потому что это им нужно. Самые простые чувства нужны им. Сострадание и помощь и братская преданность. И любовь, которая сильнее и больше, чем нация или раса, любовь, которая объемлет все нации и все расы, высшая любовь человека к человеку». Жизнь показала, что одних гуманистических призывов, как ни ценны они своим благородством, недостаточно, чтобы эффективно бороться с воинствующим расизмом. Понимают это Ленни Сварц и Сари Вильер, отстаивающие с оружием в руках свое право на свободу, на любовь. Эху выстрелов, звучащих в финале романа, суждено отдаваться все снова и снова, будя ответный отклик в человеческих сердцах. Призыв к активной борьбе против расизма будет подхвачен впоследствии южноафриканскими патриотами, готовыми пожертвовать своей жизнью во имя торжества правого дела.

Роман «Тропою грома» останется в истории южноафриканской литературы как одно из первых произведений, призывающих дать решительный отпор бесчеловечной расистской политике, проводимой режимом Претории. Этим же объясняется и его поистине международный резонанс. Вполне закономерно, что с этого романа начинается выпуск типологизированной библиотечки лучших произведений африканских писателей, которая должна вобрать в себя все, что прошло испытание временем, сохранило живой интерес для наших читателей.

Он вышел из вокзала и спрятал квитанцию в бумажник. Ну, это сделано. Чемоданы сданы в багаж. Отступление отрезано. Не то чтобы он собирался отступать. Но так, по крайней мере, все ясно. Решено. Он едет домой.

Не так-то легко было решиться. Селия уговаривала его не уезжать. И остальные тоже. Селия, наверно, и сейчас еще будет спорить. Насчет этой работы — преподавания в школе для цветных — она права. Это хорошее предложение. Но принять его нельзя. Он должен ехать домой. Вот этого Селия не хочет понять.

Ленни свернул на Аддерли-стрит. Он постоял на тротуаре, пропуская машину, потом перешел улицу.

Жаль, что Селия не понимает; хотелось бы, чтобы она поняла. Они так давно дружны; он ее любит. Вместе учились в университете, все эти годы были вместе. Он будет по ней скучать. А все-таки он должен ехать, — и теперь, когда чемоданы сданы в багаж, это решено и подписано. Он, положим, и без того уже решил. Но этак крепче.

Досадно, что вечером придет вся компания. Хорошо бы побыть одному, подумать, постараться вспомнить, каково там, дома. Семь лет — долгий срок, а письма приходили редко, каких-нибудь десять писем за все эти годы.

Как хочется пить. Он посмотрел на часы. Как раз время выпить чашку чаю. Он пересек площадь и зашел в кофейню Фатти, на краю Шестого Квартала[1].

В последний раз он пьет чай у Фатти. Он меланхолически улыбнулся. И об этом тоже он будет скучать. Обычно после танцев или театра, часа в два ночи, они с Селией и с ребятами забегали к Фатти съесть порцию его знаменитых сосисок с картофельным пюре. Иногда он приходил вдвоем с Селией. А иногда один. За эти семь лет Фатти стал неотъемлемой частью его жизни. А теперь этому конец. Да, многому теперь пришел конец.

Конец всей этой кейптаунской жизни, шумной и веселой. Конец африканским шоу, и танцам, и вечеринкам, и оживлению, царившему в Шестом Квартале в субботние вечера. И конец его университетской жизни — дружбе с товарищами, зубрежке и всей этой атмосфере учености и мудрости; конец жарким политическим спорам и яростной борьбе фракций; конец многолюдным демонстрациям по поводу событий, затрагивавших судьбу цветных. Всему этому конец, и по всему этому он будет скучать.

Но больше всего он будет скучать по Селии. Ведь они все делали вместе — и труд и веселье делили пополам. Селия такая хорошенькая и такой славный товарищ! Хотелось ли ему совершить прогулку, взобраться на Столовую гору, поплавать в море, Селия всегда была тут как тут — стройная, ловкая, неутомимая, со смехом в глазах и на устах. Всегда она была ласкова с ним. И ее родные тоже. Они так хорошо относились к нему. Да, без всего этого будет скучновато.

Фатти подошел к его столику. Толстый, добродушный грек с улыбчивыми морщинками в углах глаз.

— Что-то вы сегодня в одиночестве, — сказал Фатти.

Ленни кивнул и закурил папиросу.

— Уезжаю, Фатти. Сегодня вечером.

— Уезжаете?

— Да, Фатти. Домой, в Кару[2].

— Совсем уезжаете? Или еще вернетесь?

Ленни пожал плечами.

— А ваша подружка?

— Она остается.

— Невесело ей будет, бедненькой.

— Мне самому невесело.

Фатти сочувственно поцокал языком.

Ленни встал и расплатился. У выхода он крепко пожал руку Фатти.

— Жаль терять такого хорошего клиента, — сказал грек.

Ленни ухмыльнулся:

— И мне жаль вас покидать, Фатти. Где найдешь такие сосиски с картофельным пюре, да еще в любое время дня и ночи!

Он вскочил в проходивший автобус и поднялся на империал. Сидя там, он проехал в другой конец Шестого Квартала, в чинные, нарядные улицы, где обитали сливки цветного общества.

Погруженный в задумчивость, он прошел по переулку к дому, в котором жил. Еще два часа — и уже пора будет ехать на вокзал, и Кейптаун останется позади. Странное ощущение! Он плохо помнил свою прежнюю жизнь — жизнь до Кейптауна. Это было так давно! Одно только четко вставало в его воспоминаниях — лицо матери. Сестренку Мейбл он помнил уже не так ясно. А все остальное сливалось в бесформенное бледное пятно. Все, кроме Большого дома на холме над его родной деревушкой. Этого-то не забудешь! Все рассказы, какие он слышал в детстве, так или иначе были связаны с Большим домом и его обитателями. Если дети капризничали, им грозили карами, которые обрушатся на них из Большого дома. Им говорили: вот придет большой баас[3], волосы у него рыжие, борода рыжая, он тебя схватит и посадит в пустую комнату, будешь сидеть там целый день, а то и неделю, и есть он тебе ничего не даст. Да. И это было страшнее всякой порки. Но это было так давно! Интересно, как они теперь живут там, дома?.. Ну да ладно, скоро он сам узнает. Но хорошо бы иметь хоть какое-нибудь представление о том, что его там ждет. Семь лет — долгий срок!

Войдя в дом, он поднялся по невысокой лестнице к себе в комнату. Он сел на диван и обвел ее взглядом. Целых четыре года она была его домом. Он растянулся на диване и закрыл глаза. Он очень устал за последние дни — жил все время в большом душевном напряжении, и сейчас напряжение сказывалось. Однако мысль продолжала работать, — он силился хоть немного оживить прошлое, чтобы родной дом, когда он туда приедет, не оказался для него совсем чужим. Но ничто не оживало, кроме лица матери, — а оно жило само по себе, отдельно от всего остального. Он попытался дорисовать картину, но ничего не вышло.

Он задремал.

Проснулся он оттого, что Селия трясла его за плечо и тихонько звала по имени. Он провел пальцами по своим жестким курчавым волосам, приподнялся, сел.

— Смотри, пожалуйста, заснул, — проговорил он. — Это я нечаянно.

— Устал, вот и заснул. И очень хорошо, что поспал. А теперь ополосни лицо, чтобы не видно было, какой ты соня. Наши сейчас придут.

Она взяла его за руку и повела к двери.

— И что это они вздумали приходить, — сказал он. — Совсем некстати.

— А я очень рада, что они придут, — сказала Селия. — Так легче. При них мне нельзя будет раскисать. Для меня это, видишь ли, большое горе, что ты уезжаешь.

— Прости, голубка, но я должен уехать. Ведь община давала средства на мое учение. Мать сама бы ни за что не смогла.

— Я знаю, Ленни. Я согласна, что ты должен ехать, а все-таки мне грустно. — Она погладила его руку, глядя вниз, на свои туфли. — И ты даже не предложил мне поехать с тобой.

— Но, Селия…

— Хорошо, хорошо, Ленни. Не буду раскисать и не буду больше тебя уговаривать. Ну иди, мойся, а я пойду помогу матушке Смит, она там печет печенье для твоих гостей.

Она подтолкнула его к дверям в ванную и побежала вниз по лестнице. Умываясь, он услышал звонок, потом голоса. Ага, это Ларри со своей подружкой, хорошенькой евреечкой Розой. Потом послышались новые голоса. «Герцог» и Мэри. И, наконец, Томас со своей подругой Фанни. Теперь все были в сборе. Вся их компания. Тесный маленький кружок. Они все делали вместе. Сколько бывало смеху! «Цветное знамя», упоминая о них, называло их «восьмерка». И вот сегодня последняя встреча «восьмерки». Завтра останется уже только «семерка». Бог весть, какая судьба ждет их всех в будущем. Но в прошлом было хорошо, в прошлом, по крайней мере, было весело.

Он вышел из ванной. Селия поднималась по лестнице, неся угощение. Ларри и Роза ей помогали. «Герцог» нес корзинку с пивом.

— Вот он, изменник, — воскликнула Фанни и взяла его под руку. Все вошли в комнату и расположились где кому удобнее. Все были как-то искусственно веселы, болтали о пустяках, ели печенье, стакан за стаканом пили пиво. Потом все вдруг приумолкли. Ларри поглядел на Ленни и Селию. Та взяла Ленни под руку, насильственно улыбаясь.

— Вот и конец «восьмерке», — сказал Ленни. — Вспомним же, что у нас было хорошего, подсчитаем напоследок наши счастливые минуты… Помните, как мы…

И он припомнил какой-то веселый случай из их общего прошлого. Роза припомнила другой. Кто-то напомнил третий. Под общий смех и говор принужденность рассеялась, мягкая грусть зазвучала в голосах, мягким светом затеплились глаза…

Время прошло незаметно — и вдруг оказалось, что Ленни уже пора ехать. Он быстро уложил в ручной чемоданчик разную мелочь, которая не пошла в багаж. Селия странно поглядела на него, когда он сунул в чемоданчик ее фотографию, стоявшую на столике возле кровати…

Потом на двух такси поехали на вокзал. Поезд уже был подан. Все — каждый на свой лад — попрощались с Ленни. Последней простилась Селия. Трудно было с ней расставаться!.. Они держались за руки и молча глядели друг другу в глаза. Раздался свисток. Поезд уже трогался. Ленни неохотно отпустил ее руку, а она на миг прижалась к его плечу. Поезд пошел быстрее…

Ленни возвращался домой.

Ранним утром поезд подошел к маленькой станции. Ленни спрыгнул на платформу и глубоко вдохнул утренний воздух. Вот он и дома — или почти что дома. Еще немного — и он будет там. Еще немножечко. Он улыбнулся. Он улыбался оттого, что воздух был такой чистый и свежий, и оттого, что он разнежился от смутных мыслей о доме и чувствовал себя сейчас как блудный сын после долгих странствий, возвращающийся к родному очагу. Он сделал все, что от него ожидали, — и даже больше. Его послали в Кейптаун, чтобы он окончил среднюю школу и стал учителем. А он сделал больше. Он получил стипендию и кончил университет, а потом опять получил стипендию и добился ученой степени. Он бакалавр искусств.

Сын возвращался на родину, преуспев даже больше, чем от него ждали.

Он улыбался и тому, что в воздухе пахло землей, даже тому, что сухая, мелкая бурая пыль забивалась в ноздри и мешала дышать. Что за беда! Пыль это тоже частица родины, частица детства, которое уже почти изгладилось из его памяти. Он опять в родной степи, на родных южноафриканских холмах — вот что важно. Строки из стихов Тотиуса[4] зазвенели у него в ушах, строки поэта, который уловил самую душу широких, волнистых просторов южноафриканского вельда[5]. Принглю тоже удалось кое-что передать:

Да и это неплохо. Но только поэты-африканеры[6] по-настоящему запечатлели самый дух страны. Они лучше его чувствовали, чем те поэты, что говорили и писали по-английски.

Паровоз пронзительно засвистел и медленно стал отходить от станции. Поезд продолжал свой далекий путь — на Блумфонтейн, потом на Йоханнесбург, потом еще дальше на север.

Ленни прошел на другой конец платформы, куда сбросили его вещи. На этой крохотной станции не было даже билетной кассы, не было и камеры хранения, где он мог бы оставить свой багаж, не было и носильщиков, которые помогли бы ему нести чемоданы. Ленни усмехнулся. Да, это не Кейптаун, где только мигни, и тут тебе и такси и носильщики — все к твоим услугам. Это вельд — совсем другая жизнь, и вот он снова к ней вернулся. Скоро он будет среди тех, кого знал когда-то, скоро он опять услышит их простую речь, не по-английски, а на языке африкаанс. Это будет очень приятно, после английского говора в Кейптауне.

Кейптаун? Он уже где-то далеко. Даже трудно поверить, что только ночь езды отделяет его от здешних мест. Кажется, что это где-то в другом мире. Да, но то был знакомый мир, где он знал все до последней мелочи, а здесь он на родине, но ничего не знает, и всему еще придется учиться.