Читаем Трипольская трагедия онлайн бесплатно

ДЕЛЕГАТЫ уездного съезда профсоюзов слушали речи своих ораторов, обсуждая озабоченно и оживленно важные вопросы о выработке тарифной сетки, о размерах отчислений с жалованья в соцстрах и прочих неотложных проблемах.

За окнами — ночь, поля, огромное небо, трепещущее то ли огнями заката, то ли далеким пламенем горящих деревень.

Но вот внеочередное заявление — резкое, короткое сообщение человека в порыжевших сапогах, забравшегося на трибуну.

Он не профработник, он — человек другого дела, но властно и нетерпеливо он предлагает съезду изменить порядок дня, внеся на повестку новый вопрос. Человек нервно прижимает к боку кобуру нагана, он говорит тоном приказа, делегаты слушают его, слегка привстав со своих мест. И когда человек с наганом кончил свою речь, уездного профсъезда уже не было — была ударная рота радомысльских профсоюзов. Командиры профсоюзов превратились в рядовых бойцов. Они двинулись с песнями к арсеналу, они положили в карманы карандаши и блокноты и взяли в руки наганы и винтовки. Тихо и незаметно ушли в ночь, в поля, под огромное степное украинское небо. Ибо очередное заседание уездного съезда профсоюзов было отложено. Ибо, чтобы решать очередные дела, нужно было сначала решить внеочередное — отбить наступление повстанческого полка бандита Соколовского.

А через десять часов, прямо с поля битвы — назад, в зал съезда, и на очередном заседании было предоставлено слово оратору, не успевшему на предыдущем заседании до конца развить свою точку зрения на основные задачи в области охраны труда, стоящие сейчас перед профсоюзами и советской властью.

Оратор — тот же белокурый юноша, с лицом, измятым бессонной ночью и огромной перевязкой на лбу, которой не было еще вчера, когда он начал свою речь.

Другие люди, днем делавшие свое дело в колхозе, наробразе, на фабрике и заводе, наскоро пообедав, маршировали по городу с винтовками, проходя всеобщее военное обучение. Вот, молодая женщина, идущая во второй шеренге первого взвода; в ее фигуре нет легкости, ибо она беременна, она задыхается при ходьбе и часто поправляет сползающую с плеча винтовку. Ротный, слегка помявшись, с застенчивой неловкостью отзывает женщину в сторону и просительно говорит ей что-то. Голоса командира не слышно, но слышен звенящий голос женщины:

— Нет, товарищ, это не подходит! Если меня захватят бандиты, все равно убьют как коммунистку. Я предпочитаю умереть, сражаясь за коммунизм и за Советскую республику.

И она снова занимает свое место во второй шеренге первого взвода.

Словом, во всем этом — будни украинского пролетариата, будни лета 1919 года.

Там, в полях, грохотали беспорядочные выстрелы, там глухо волновалось огромное крестьянское море. И не было дня, чтобы не привозили в город трупов коммунистов-рабочих и красноармейцев — с вырезанными на груди и спине, на лбу и щеках пятиконечными звездами. Так мстили «атаманы». Так начинал мстить человек, имя которого произносилось вначале с недоверием, а потом с презрением и ненавистью.

Откуда он взялся, этот человек?

Студент Киевского университета, потом военный писарь, Даниил Терпилло родился в том самом месте, которое прокляло его, изменника и предателя, которое он сделал ареной жестоких и бессмысленных боев, залил кровью и завалил трупами лучших рабочих и крестьянских сынов.

Кончалась гетманщина. Ее фитиль догорал, дымя и чадя, никого уже не зажигая.

Тогда загремело впервые имя Петлюры. Он казался крестьянству почти большевиком, этот генерал без эполетов. Он говорил громкие слова и делал громкие дела. Он находил людей для своих частей, знаменитых «сичевых стрельцов», людей, которым было что терять, но которые не хотели ничего терять.

Петлюра вошел в Киев, и «сичевые стрельцы» стали его опорой, огромным стальным кулаком, внешне обеспечивавшим его властвование. Директория — правительство, состоявшее из представителей украинских эсеров, меньшевиков и иных партий, не было особенно прочным, начинало ползти по швам. Тогда эсдеки начинают что-то бормотать о необходимости совместной работы с большевиками.

Но над всеми такими предложениями эти упрямые люди только смеялись, называя их бессмысленными, и отвергали.

Большевики были заняты другим: они агитировали в петлюровских частях, доказывая мужикам, что хрен редьки не слаще, что петлюровская директория так же защищает власть помещиков, как и гетманщина, против которой борется «революционный» Петлюра.

Медлительные украинские бородачи задумчиво чесали затылки и расходились по домам, захватывая с собой «на всякий случай» оружие. Тогда Петлюра издает приказ о том, что землю получат только те, кто принимал участие в свержении гетмана и кто дальше будет служить в армии до замены стариков заново мобилизованной молодежью.

Это только подлило масла в огонь: все устремились домой. Днепровская дивизия, состоявшая главным образом из крестьян Киевского уезда, численностью до 8 тысяч человек, забрала оружие, свыше 20 пулеметов, пушку и ушла в Киевский уезд, рассыпавшись небольшими группами. Кое-как удалось собрать разбежавшееся воинство.

Петлюра, зная большевистский дух, царивший в дивизии, не хотел выдавать ей оружия и лишь в последние дни, когда на помощь гетману пришли немцы со своей артиллерией, Петлюра, скрепя сердце, должен был подчиниться. Во главе дивизии встал житель местечка Триполье — студент Киевского университета Даниил Терпилло (партийная кличка «Зеленый»).

Терпилло-Зеленый, по его словам, принадлежал к партии эсеров. По свержении гетмана честолюбивый Зеленый рассчитывал на руководящую роль в движении. Но Петлюра, помощником которого стал Зеленый, посмотрел на дело иначе.

Зеленый получил приказ отправиться с дивизией в Галицию для войны с поляками, осаждавшими Львов. Дивизия категорически отказалась от этого похода. Зеленый взялся за агитацию, и ему удалось набрать 600 человек добровольцев, которые были отправлены в Галицию. Сам Зеленый, однако, с ними не поехал.

Когда Петлюра увидел, что Днепровской дивизии больше не существует, он махнул на Зеленого рукой: у него достаточно офицеров и нет надобности в партизанах.

— Ну что же, не с Петлюрой, так еще с кем-нибудь, хотя бы с большевиками! — решает неунывающий Зеленый. Военный писарь продолжал бредить лаврами героя: он чувствует себя рожденным командовать — безразлично кем, и властвовать — безразлично над кем. И вот Зеленый возвращается в родное Триполье. Он слушает рассказы вернувшихся с польского фронта мобилизованных добровольцев, тех самых, которых он организовал в качестве петлюровского командира. Приехавшие недоуменно рассказали о том, что их привели в Черновицы и заставили усмирять восставших против помещиков крестьян. Трипольские, обуховские, григорьевские мужички отказались бить своих же братьев — мирных хлеборобов и, обезоруженные «сичевиками», вернулись обратно.

Зеленый бродил из хаты в хату, слушал, кусая губы, эти разговоры и понял, что нужно брать в руки другой инструмент.

— Конечно, лучше советской власти ничего не придумаешь! Нужно кончать с этой сволочью Петлюрой! Нужно готовить восстание! — кричал он.

На Зеленого посматривали искоса, мужички подозрительно хмурили лбы: не их ли уговаривал Зеленый ехать под Черновицы?..

— Надо нового атамана, чтобы был большевик, — толковали они между собой.

— Так, господи, я ж большевик и есть! — забожился Зеленый, — доверьтесь мне, я в два счета расправлюсь с Петлюрой…

— Обманет опять, — говорили крестьяне, — в значительной своей части принадлежавшие к безземельной голытьбе.

Велико было в эти дни колебание украинского батрака-селянина. Трудно им было разобраться в очень сходных по форме (но решительно разнящихся по существу) лозунгах. Тем более трудно, что эсеровские ораторы козыряли в речах фразами, встречающимися у большевиков: «земли и мира!», «да здравствует власть советов!», да и основное требование большевиков — «диктатура пролетариата» — походило в глазах полуграмотных бедняков на эсеровское — «власть трудящимся».

— Почему же Зеленый да вдруг обманет, когда он самый правильный большевик! Что вы, суконные рыла, понимаете! Что такое «диктатура пролетариата» большевистская? Диктатура — значит власть. Пролетариат — это вот мы с тобой, Митричем, да с Тарасом Иванычем, те, которые вообще трудятся, каждый на свой манер. А Зеленый чего требует? Власти трудящимся, стало быть этой самой большевистской диктатуры, только как ближе он нам, мужикам, то и выговаривает этот лозунг попроще, — орали на всех митингах и сходах пропагандисты бандитского батьки и его верные кампаньоны-собутыльники из кулаков, — а вы говорите — обманет! Да ни в жисть!

— А вдруг да обманет? Ездили мы под Черновицы, знаем… — колебалась наиболее классово-устойчивая часть бедняков-незаможников, хотя ряды ее быстро таяли.

— Не бойтесь, не обманет, — уверяли сторонники Зеленого: — он предан народному делу. Вы видите, он до сих пор даже шинели новой не завел, а ходит в рваной, хуже, чем все казаки.

Тем временем Зеленый носился по селам и деревням, призывая крестьян к восстанию против «собаки Петлюры».

Через короткое время он создал какой-то штаб, ему уже начинал верить подпольный исполком.

Зеленый регистрирует оружие и составляет дружины.

Все обстояло бы прекрасно, если бы Петлюра, прослышав о готовящемся восстании, не вздумал двинуть на Триполье своих сичевиков. Зеленый составляет план обороны Триполья и заявляет исполкому, что готов к бою с сичевиками.

Однако в решительный момент, когда военный совет решил временно эвакуироваться, Зеленый загадочным образом исчезает: во время предварительных переговоров военного совета с делегацией сичевиков — последние потребовали выдачи этого героя.

Все же дни Директории были сочтены. В последние дни борьбы с ней Зеленый не устает кричать о том, что, вот, и большевики верят ему и участвовали в его штабе, что и у него, Зеленого, те же лозунги, что у коммунистов, что и он за «власть трудящихся», что у него разногласия только по национальному вопросу: он-де, Зеленый — эсер, а за ними, за эсерами, — украинское крестьянство и рабочие, а за большевиками русские рабочие и крестьяне.

И он, Зеленый, обеспечивает этот необходимый союз.

Директория пала. Киев занят красными войсками. Население приветствует большевиков и советскую власть. Но та не особенно расположена к суетливому Зеленому, плечи которого тоскуют по расшитым генеральским эполетам, а руки — по власти.

Чуть ли не на другой день после победы над Директорией и занятия Киева советскими войсками Зеленый пытается вступить с Совнаркомом Украины в переговоры. Он требует — не смейтесь! — чтобы Совнарком разделил власть с организацией левых эсеров.

Конечно, эти притязания были отвергнуты. Зеленый объявляет себя сохраняющим «нейтралитет». Тем временем в родном и испытанном Триполье он не теряет времени, он занят «разъяснением» крестьянству, что такое большевизм и советская власть.

Но вот атаман Григорьев вместе с левыми эсерами и эсдеками создают повстанческий комитет и посылают Совнаркому ультиматум: сдать ему власть не позднее, чем в трехдневный срок.

Зеленый понимает, что его время пришло. Он собирает несколько сот вооруженных людей, подходит к Киеву и, воровски кося по сторонам, бормочет что-то о необходимости со стороны соввласти контакта с ним, Зеленым, в противном случае он…

— Вливайся в Красную армию или складывай оружие, — было ему ответом.

— Ах, так…

Этот полукомический эпизод послужил прологом к трагедии, разыгравшейся на холмах Триполья.

В небольшой боковой комнатке, на одной из центральных улиц Киева, собралось несколько десятков молодых ребят.

Деникин, Донбасс, Зеленый, Григорьев — эти слова чаще остальных звучали в устах собравшихся.

Заговорил докладчик. Его слушают внимательно, как бы ожидая, что вот, с минуты на минуту, будут сказаны самые важные, самые необходимые для всех собравшихся слова.

Докладчик кончил речь, вот уже читается резолюция, в которой указывается «необходимость пролетариату России напрячь все силы до наступления мировой революции», что «задачи союза необходимо приспособить к серьезному положению Советских республик», что «необходимо, наконец…» Резолюция окончена, но почему же в ней нет самых необходимых слов?..

— Почему нет в резолюции ничего о необходимости отправиться всему союзу на фронт? — обращается в сторону докладчика и президиума подросток лет семнадцати.

— Верно, молодец, Патриевский! Даешь мобилизацию комсомола! — зазвенели голоса, и это, кажется, — единственное из всех предложений, принятое единогласно, хотя оно и вызвало немедленно спор, но по другому поводу:

— Кому остаться?

— Пусть останется Миша Ратманский! — раздались голоса.

Молодой пролетарий поднимается с места и решительно бросает:

— Ни за что, ни в коем случае…

— Пусть останется тогда Шутка!

Неловко оправляя пояс, подбегает к столу президиума тот, кого зовут Шуткой. Его голос дрожит, он никак не может начать речь.

— Товарищи… этого нельзя делать… Я не могу, понимаете, не могу остаться здесь для комитетской работы. Я не думаю ничего плохого о ней, но я должен, понимаете, должен ехать… Я — выходец из интеллигентской семьи и я должен доказать, что и я… что и я — боец, а не… — он остановился, захлебнувшись волнением.

— А если мы постановим, чтобы ты остался? — задорно спрашивает кто-то.

— Я поеду на фронт, несмотря на это постановление, можете меня исключить! — почти в отчаянии прокричал юноша.

— Молодец, Шутка!

— Правильно, пусть идет…

— Я тоже еду, записывай меня! — властным тоном проговорила, подойдя к столу, совсем молоденькая девушка, почти девочка.

— Как, и ты хочешь идти, Люба?

— Ребята, Аронова тоже хочет идти бойцом!..

— Девушек не пускать.

— Они будут полезнее здесь, в тылу.

— Ребята, как не стыдно. Это позор говорить так! Позорно оставаться в городе, когда на фронте дорога каждая боевая единица! Я отправлюсь вместе с другими на борьбу с бандами.

Голубые глаза девушки засверкали, она почти прокричала эти несколько фраз и… она победила. Она доказала право комсомолки носить винтовку и стрелять во врага.

…Но ведь это был съезд комсомола. Вы скажете, что изображенное здесь не похоже на съезд. Вы спросите, может быть, читатель, чем же кончился этот съезд? Вы поинтересуетесь даже, были ли приняты там резолюции и что они гласили?

Резолюции были приняты, и самая важная из них была величественно проста и немногословна:

«Всех членов союза объявить мобилизованными».