Читаем Тринадцатый ученик онлайн бесплатно
Юрий Самарин
Тринадцатый ученик
повесть
Юрий Самарин родился 8 сентября 1961 года в городе Первоуральске Свердловской области. Детство и юность провел в Саранске (Мордовия). Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Автор пяти книг. Член СП Российской Федерации. Живет в Саранске.
Постоянный автор журнала "Москва".
Майка с жирным черным числом "13" мельтешила у колодца. Это Бармалей не литературный, но в своем роде герой - вышел на оздоровительную процедуру. Доносились звяканье ведра и надрывный свист крутящегося ворота. Чего бы, кажется, желать: дивный майский зачинающийся денек, абсолютная свобода и... легкий сверхъестественный намек - привет из прошлого и обещание на будущее. "13", чертова дюжина. Исполать тебе, Паша.
- Знать ничего не хочу.
Паша подгреб в кучу прошлогодние сухие прутья малины, спиленные сучья вишен, подхватил порядочную охапку и понес за калитку. У колодца вечно была сырость, рассыпанный сушняк придется кстати.
- Привет, Бармалей!
- Здоров.
Приземистый, но крепкий мужичонка с огромной, всклокоченной головой, проворно скинув майку и штаны, охлопывал себя по волосатой груди и ногам. На краю колодца "остывало" ведро. Бармалей подрабатывал в пристанционном магазине грузчиком, важно ходил в сером мешковатом халате и развлекал покупателей ядреными репликами. Однако главный смысл его жизни составляли всяческие приключения и авантюры, непрестанно кипевшие в большой не по росту голове. За них он и заслужил свое прозвище, за них неоднократно бывал бит и справедливо преследуем потерпевшими. Но, очевидно, неистощимая натура требовала дани, и Бармалей не жил - развлекался. Не более двух недель назад, позаимствовав у Вали-продавщицы белый халат, нарядился ветеринаром и на велосипеде отправился в глухую деревушку в соседнем районе. Обрадованные бабки повели его по хлевам и сараям. Бармалей держался солидно и неприступно, советы давал дельные, но отвлеченные и уже готовился принять законную мзду, как вдруг на тракторе подъехал сын какой-то из бабок, случайно узнавший его. Авантюрист был разоблачен и крепко побит.
Неудавшийся Айболит лечит теперь синяки обливанием. Лиловые разводы побледнели и впрямь на диво быстро - то ли колодезная целебная водица помогала, то ли легкомыслие.
- Запатентую, Паша, метод, разбогатею и коттедж себе поставлю. Приходи в гости.
Тут Бармалей ахнул, опрокинув на себя ведро, фыркнул, захохотал и еще радостней засиял глазами.
- Смотри не обмани. Приду. - Паша тоже засмеялся.
Как чудесна, как хороша жизнь! Лето только подступает, сады еще не цвели, но вот-вот... И во всем ожидание и тонкая, едва слышная радость. Есть даже деньги на пару-тройку месяцев: Паша удачно продал пейзаж через своего приятеля и написал заказной портрет. Так что можно просто жить в фамильной избушке, не думая ни о чем.
Бац! - звонко ударил о пустое ведро камень, и, пошатнувшись, оно свалилось в колодец.
- Стервец! Гад! Найду - убью! - пообещал Бармалей со страстью и погрозил кулаком в сторону недостроенного кирпичного здания, вытянутого вдоль железнодорожных путей и зиявшего пустыми оконницами. Когда еще предполагались некие перспективы, там должны были поместиться медпункт и библиотека. Но нынче "громадье планов" аннулировалось, все, что можно было отодрать и отколупать, растащили, а каменный остов стоял памятником погибшим надеждам.
Где-то среди голых стен и скрывался злоумышленник, впрочем, превосходно всем известный.
- Митька, - сказала тетя Нюра, Пашина соседка по усадьбе слева, подходя к колодцу, - милиция по нему плачет.
- "Милиция"!.. - донесся саркастический вопль из-за плотно сбитого дощатого забора. - мальчишка без отца-матери растет, - запричитали дальше, - чуть не потонул из-за сглазу. Мало вас, ведьмачих, палили.
- Чего? - задохнулась тетя Нюра.
- Кошку давай! - заорал Бармалей, и Танька Мурманчиха без возражений понеслась к сараю за железным тройным крюком, именуемым "кошкой", потому что внук ее Димка, пулявший камнями из укрытия, достал уже всех в деревне и она опасалась справедливого возмездия.
Димка был сослан сюда, к бабке, из Мурманска, где действительно торговые мамка с папкой не имели ни времени, ни сил расправляться с отпрыском, то и дело навещавшим отделение милиции. Шустрый мальчонка ссылку свою (уже полтора года) отбывал весело и был дружно ненавидим всем местным населением.
- Чего это она так тебя, теть Нюр?
- Я ни при чем, - забормотала тетя Нюра, придвигаясь к Пашке и хватая его за пуговицу рубахи, - он мне прошлым летом все цветы перемял - я только глянула на него. А он чуть не утоп. В водорослях запутался посередке пруда.
- Все в курсе, - добавил Бармалей, - он там рыдал и орал, пока детский круг не догадались бросить.
- Ведьма! - выкрикнула Мурманчиха, перебрасывая металлическую "кошку" через забор.
- Еще, бывает, на воде смотрят, - встрял Семен, неслышно подкравшийся сзади. На спине его горбом торчала пустая корзина.
Совсем недавно Семен бросил пить. Причем удивительным и чудесным было то, что опомнился он как-то вдруг и сам по себе. Так он и повествовал: лежу, говорит, в доме - пусто. Пропил все. Конец. С этого момента и начал Семен новую жизнь. Устроился на кирпичный заводик (на работу надо было ходить пешком километров семь) и принялся по-новому и даже со вкусом обустраиваться в новой, трезвой реальности. Занялся травяным и грибным промыслом, все выходные пропадал в лесах, набирая полную корзину в самое засушливое время. Вот и нынче нацелился на ранние весенние строчки и сморчки. Сам питался скудно, ориентируясь на подножный корм, а потому сумел приодеться - купил джинсовый костюм и кеды. Так что и весь облик Семена преобразился, и сам он ужасно зауважал себя за обнаружившуюся столь внезапно силу воли, частенько останавливался на выходе из деревни у порушенной и разграбленной лесопилки, с тайным удовлетворением читая и перечитывая сохранившуюся на одной створке ворот надпись: "Трезвость должна стать не просто нормой, а образом жизни". А коль уж уникальная воля обнаружилась, наверняка и ум прятался внутри недюжинный, и Семен поверил: "не будь водки - академиком стал бы!" И страстно полюбил он теперь ученую, интеллигентную беседу.
- На воде смотрят. И энергии призывают. Находят воров. Извлекают из ничего предметы.
"Однако из инфернального болота не выбраться. Когда ж я найду себе тихий, молчаливый уголок?" - подумал Паша и, словно кто дернул его за язык, произнес:
- А я, Семен, таких людей знал!
- Ну?!
Общее восторженное внимание обратилось на Пашу: Бармалей, красный и уже озлившийся (ведро никак не удавалось зацепить), тетя Нюра, Семен. Позади обозначились новые действующие лица.
Баба Груша, хохлушка, с плетеной сеточкой бежит продавать дачникам сметанку и творожок. Домик ее аккуратный, издали заметен и радует глаз герани, все в цветных гроздьях, на подоконниках. Баба Груша - трудяга и знаток грибных мест. Семен обхаживал ее, выспрашивал тайные тропки. А она выдаст маршрут, будешь, следуя инструкциям, искать - придешь пустым, а баба Груша по тем же овражкам пробежится - ведро белянок засолит.
Виктория Федоровна, статная пожилая москвичка, спешит на почту за газетами, притормозила тоже. Купила дом здесь, в Любавино, пару лет назад, живет с дочерью и внучкой. Дочь Жанна, всегда слабая здоровьем, тяжело перенесла роды, получила шок и тронулась умом. Болезнь прогрессировала. В надежде на чудо и по совету докторов и пребывала эта трагическая семья в деревне.
Еще присоединились два брата, жившие вдвоем, "без баб", в доме из вечных, просмоленных шпал. Оба были странные, друг друга недолюбливали, нещадно ссорились, но так и брели по жизни цугом: Юрка, младший, за Вовкой, старшим. Вот и сейчас они стояли, тихо бранясь, с цветными полиэтиленовыми ведрами наизготовку.
Неосторожная реплика Паши на мгновение поместила его в центр внимания, и он тут же пожалел об этом.
Бармалей, потный от бесплодных потуг, подняв вверх указательный палец, изрек:
- Главное в жизни - сноровка! Помни, Паша, и, пока молодой, учись!
- Главное - здоровье! - нахмурилась Виктория Федоровна.
- Жениться тебе пора, - сказала тетя Нюра, а баба Груша согласно кивнула.
- От ведьмачих подальше держись! - выдала незримая Мурманчиха из-за забора.
- От водки, главное, - добавил Семен назидательно.
- И от баб! - выдал Юрка, а Вовка кивнул.
- Спасибо. - Паша склонился в шутовском поклоне. Не оставляло его чувство, что деревенские обитатели разыгрывают, словно по нотам, сцену у колодца. "Ну что ж, подыграем!" - Я обдумаю ваши предложения.
- Неча там долго думать, - отозвался Бармалей, - руби сплеча.
Свистнул, подкатывая к полустанку, почтово-багажный из трех вагонов, отъехала створка двери, тючок с газетами шмякнулся оземь. Виктория Федоровна устремилась к почте за добычей. Все засуетились, как бы одернутые строгим наблюдателем, время-то идет... Потянулись с наполненными ведрами домой два брата ("дегенерата" - отыскалась нужная рифма).
- Есть! - крикнул Бармалей, извлекая ведро.
Танька Мурманчиха, прихватив переброшенную обратно "кошку", скрылась в сарае. Воодушевленный Бармалей с удвоенной энергией вытаскивал ведром новые порции воды, с досадой выплескивая муть и желая добиться кристальной чистоты. Да еще тетя Нюра курсировала от живительного источника к дому, наполняя гигантскую бочку у крыльца. И только Паша - "свободный художник", и в смысле профессиональной принадлежности, и в смысле жизненной позиции, погрузился в нирвану.
Благословенное тепло разливалось над землей, плескала вода из ведер, и все было исполнено смысла, и мира, и цели. Паша так долго ждал, когда же воцарится мир в его измученной, потревоженной, поколебленной душе. Может быть, и ни к чему так возиться и нянчиться с собственной душой - обузой... "Хочу наконец жить вольно, вольно и бездумно... Закатиться с Бармалеем в какую-нибудь авантюру. Вскопать огород, потом собрать урожай и опять вступить в этот круг общего, принудительного смысла жизни, из которого так легкомысленно вышагнул - всего семь лет назад. Вечность пролетела. А как физически больно врастать в родные места заново, где каждый шаг разверзает бездны прошлого! Как здорово было все это покидать, отправляясь в город, в художественное училище, окунаться в иную, богемную действительность!" И меньше всего способен был Паша осуждать сейчас мать, которая тоже всю жизнь уезжала, и, конечно, ясно словно Божий день, что вот эти-то горько-сладкие миги и волновали ее, и прельщали, и давали ощущение остроты. Уезжаю рвется нить, рвется душа в неизведанное и тут же стремится обратно - в родимый дом, где бабка и сын, и болит, болит, томится неизвестный дух в тебе. "Мама - проводница", - гордо говорил Паша сверстникам и хвастался в школе диковинными, нездешними подарками и открытками с видами других городов.
Однажды мать не вернулась из поездки, и напрасно баба Маша ставила свечи, заказывала в соседнем селе молебны и пыталась искать дочку, прочно заплутавшую в переплетении железнодорожных путей. Как-то осенью явилась женщина, представилась товаркой матери, сообщила кратко: "Жива. Не ищите" и, просияв напоследок ясными, небесными очами, растворилась в небытии. Бабка не позволила себе ни слез, ни стонов, ни жалоб. "Значит, все", обрезала, и двенадцатилетний Паша тоже решил для себя: табу, молчок. Слишком больно. Но этой весной, возвратившись в родной дом, может быть просто на побывку, он радовался боли: ведь боль говорит о том, что сердце не закаменело, оно живо. А могло бы, могло бы закаменеть, потому что жестокость и смерть обступали со всех сторон.
А между тем кто-то присел рядом на скамейку... Паша открыл глаза и вздрогнул от горящего, ненавидящего взора. Молодое, красивое лицо, искаженное гримасой патологической ненависти.
- Я тебя спилю.
- Господи! - выдохнул он. - Жанна!
Усилием воли сдержался, чтобы не дать стрекача, а в висках колотилось: "боюсь, боюсь сумасшедших!"
- Уйди прочь, - процедил сквозь зубы, не владея собой, трясясь в ответной ненависти.
Подкралась-то как неслышно, словно бесплотный дух, и красивая, красивая какая, если б не эта болезненность в чертах, не эта потусторонняя лихорадка, сжигающая ее.
- Ну, ну, детка, пойдем. - Виктория Федоровна с газетами под мышкой мгновенно оценила ситуацию и, обняв за плечи, повела дочку в проулок.
Да, день, начавшийся под знаком "чертовой дюжины", триумфально звучал в том же ключе. И Бармалей, заведенный упрямым сказителем, все крутился на переднем плане, сверкая фирменным штампом - "13".
- Выкинь ты эту футболку ради Бога. Раздражает.
- Нервишки. Меньше думай, чаще обливайся, - обрадовался вниманию поборник здорового и занимательного образа жизни и уже, видать, готовился развернуть перед Пашей панораму светлого бытия, как вдруг поперхнулся и уставился на дорогу.
Выходил явный перебор. Бес всегда смеется и нагло передергивает карты, выбрасывая изумленным партнерам одни козыри. Картина обозначилась следующая. в проулок удаляется Виктория Федоровна с Жанной, а от зеленого вокзальчика идет Сашок - местный юродивый, ужасно раскормленный, в мешковатых штанах, держит в руке тонкий хлыстик. Идет он по дороге, выложенной бетонными плитами, будто тянется за Жанной, хлыстиком своим помахивает и твердит сквозь слюнявую улыбку дебильную присказку: "Ись, ись! Ись, ись!"
Что же произошло за несколько лет с деревней? Или он, Паша, погруженный в себя, не замечал этого прежде, или всеобщие чудачества перемахнули вдруг допустимую грань? И отчего он так ясно видит это?
Собственно говоря, соображения по поводу текущего момента Сашка не касались. Сколько Паша себя помнил, столько бродил тот с хлыстиком по деревне, признавая любую встречную женщину за мать: "Ись, ись, мамка!" Родная его матушка, кассирша на станции, всегда в железнодорожной тужурке и платочке, давно смирилась со своей бедой. А вот муж ее помер рано. "Не вынес", - толковали односельчане. Сашок родился нормальным, но с трехлетнего примерно возраста стала замечаться заторможенность, а затем развитие остановилось без видимых причин и рассудок, будто испугавшись открывающейся жизни, канул в младенчество. В тот год Паша как раз и появился на свет. Глядя на ненормального, он вспомнил об этом насмешливом совпадении и поежился.
Внезапно Бармалей хихикнул и, должно быть, тоже пораженный нагромождением дурновкусия, тыча то в спину Жанны, то на приближающегося Сашка, ляпнул:
- Дуракова невеста!
