Читаем Три правила ангела (СИ) онлайн бесплатно

Донести набитые под самые ручки пакеты до лифта – это всего лишь полдела. А как их дотащить от лифта, решившего, что работать он устал, до пятого этажа – вот вопрос вопросов. Хоть ползком ползи, честное слово, потому как уже не руки трещат, что им, рукам, сделается-то? Трещат эти самые пакеты и кто только их придумал такими? Ведь гипермаркетовские же, а продуктов в них влезает чуть, на четыре-то дня едва хватит, чего уж про неделю говорить.

– На дворе трава, на траве дрова, – скороговоркой буркнула Ленка, помогая себе коленом, перехватила особо подлую авоську, торчащую углами йогуртных упаковок, – а нам всё трынь-трава. Где наша не пропадала? – Обернулась, глянула на лифт, притаившийся в решётчатой шахте, тяжело вздохнула и честно призналась: – Где только наша не пропадала!

Ленка решительно сопнула носом, попыталась сдуть вывалившиеся из-под прилипшей ко лбу шапки волосы, да и пошла на приступ лестницы. А ведь лестница-то немалая, дядюшкина семиэтажка – это вам не какая-нибудь «хрущевка», а серьёзный правильный дом, с потолками под небо, ну и пролётами соответствующими.

– Клара у Карла украла кораллы. – Чтение скороговорок при физической нагрузке способствует развитию дыхания – это парень так сказал, странный такой, с длинной, как у куклы, тёмно-синей чёлкой. Чёлка чёлкой, а его взяли, а вот Ленку нет, значит, правильно говорил. – Карл у Карлы украл кларнет. – Остановившись на повороте лестнице, она с силой выдохнула. – Ну и дурак!

Скороговорки – это, конечно, хорошо, контроль диафрагмы ещё лучше. Правда, где эта самая диафрагма находится, точно знал, наверное, только тот синеволосый Мальвин. Ну, ещё, может, дядюшка, потому как он всё на свете знал. Но с песней жить всё-таки веселее. Допустим, эта: «Под деревней Крюково погибал наш взвод!» – классная же песня, боевая, решительная такая. Или ещё вот хорошо: «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», пощады никто не жела-ает». Но оно для другого случая, например, для стирки белья, накопившегося за неделю, да ещё с двумя пододеяльниками и банными полотенцами.

Но песни песнями, а без правильного дыхания никуда. А ещё без чистой дикции.

– Шла Саша по шоссе и сосала слушку. Тьфу ты, сушку она сосала. Зубы повыпадали, что ли?

Пакет с йогуртами, прижатый к боку, подличал, норовя выскользнуть. Мысль швырнуть его, да посмотреть, как растекается радужными лужицами заморская химия, становилась всё соблазнительнее. Тем более, Ленка, вскормленная на чистых сливках, парном молоке, да сметанке, таких вот «обогащённых живыми бактериями» решительно не понимала. Но так уж жизнь устроена: понимай – не понимай, а тащи. Потому как если не дотащишь, дядя недоволен будет. Вот он, в отличие от тёмной племянницы, жил правильно и питался тоже правильно. Если сказали по телевизору, мол, надо потреблять йогурты с бактериями, так и потреблял, не отлынивал.

– Под дере-евней… Нет, Крала у Клара сушку украла! – Впереди было ещё два лестничных пролёта и готовка ужина, а, значит, почти бесконечность. – Под дровами на дворе, дура, закопала.

Что-то сегодня вечером у Ленки все дураками выходили, а это нехорошо, неправильно. Наверное, просто запал решительности скукоживался с каждой ступенькой, взятой с боем, и всё сильнее хотелось пожалеть себя, горемычную.

Дверь на четвёртом этаже распахнулась наотмашь, едва не ткнув Ленку ручкой в бок, и под ноги ей выкатился комок желтоватой шерсти, по-стариковски захлёбывающийся хрипом и скаливший сточенные клыки.

– Ой, Леночка, это ты? – изумилась Марьванна, хозяйка распахнувшейся двери, шестьдесят шестой квартиры и хрипящего комка по имени Барон. – А я думала, кто тут ходит в ночь-полночь? Мы с Барончиком на вечерний мацион собрались, и тут слышу: топает кто-то. Вот и перепугалась. Обстановка-то сама знаешь какая!

– Какая? – послушно уточнила Ленка, ничуточки не злясь.

Во-первых, неожиданная передышка была в радость, а, во-вторых, Марьванна и Барон, а еще Палыч, их хозяин, ей нравились: смешные и не злые совсем, просто старенькие, а кто знает, какой она сама станет, когда до таких-то лет доживёт? Может, как Салтычиха из четвёртого подъезда будет кричать в форточку на прохожих матом.

– Криминогенная, – назидательно подняв узловатый палец, пояснила Марьванна, – кри-ми-но-ген-ная обстановка кругом, вот так-то! А ты тут ходишь, хотя уже девять пробило и темень на улице. Да ещё, небось, через сквер срезала. Знаешь, что с девочками по темноте-то случается? Я всё-таки поговорю с Михал Сергеичем, разве это дело?

– А что, верхний сосед сегодня опять стены сносил? – чересчур быстро, бодро и не очень-то вежливо перебила её Ленка.

О своей неправильности слушать никакого желания не было, а уж чтоб Марьванна дядюшку воспитывать взялась, хотелось ещё меньше.

– Да нет, притих чего-то, – старушка поджала сухонькие губы, очень кого-то не одобряя, может невежливую «девочку», может, её дядьку или вовсе соседа. Скорее всего, всех и сразу. – Затаился, ирод. Видит бог, не иначе новую пакость готовит.

Ленка покивала, поправив сползающую, кусающую мокрой шерстью шапку локтём – больше нечем было поправлять, руки-то заняты.

Не то чтобы она была согласна с Марьванной, по её мнению никаких пакостей «ирод» не готовил, наоборот даже. Когда въехал в квартиру, плакатик внизу, у почтовых, ящиков повесил: так, мол, и так, уважаемые жильцы подъезда, ремонт я делаю, не обессудьте и извините за беспокойство. А ещё кулёк с шоколадками снизу пристроил, вроде как чтобы не обижались люди. Ленка тоже хотела батончик взять, да постеснялась, а на следующий день и брать-то уже нечего стало.

Но этот ремонт, никак не прекращающийся добрых два месяца, успел всех до печёнок проесть. Какие тут шоколадки, когда с самого утра и до вечера канонада, пальба и стены рушатся? Да ещё всякие подозрительные личности, то есть строители, туда-сюда то и дело шастают, от чего не только Марьванну испуг берёт, но и дядюшки переживания случаются. Обстановка-то вокруг какая! Криминогенная – вот какая.

– Да ты иди, иди, Леночка, задерживаю я тебя, а там Михал Сергеич, поди, заждался совсем, – проворковала старушка, подхватывая так и не переставшую хрипеть болонку на руки.

А вот подлой Ленке – правильно мама говорила, любить людей надо! – с чего-то примерещилось, что добрая соседка вовсе даже не «заждался», а «зажрался» сказать хотела. Но выяснять, то ли Марьванна имела в виду или совсем не то, не стала, перехватила свои пакеты, да и пошла дальше: «Последний путь – он трудный самый!».

– Всем привет, я дома! – объявила Ленка в тёплую темноту квартиры.

Ответом ей было невнятное, но очень весомое бормотание, да ещё из-под двери дядюшкиной спальни высунулся язык голубовато-белого телевизионного всполоха, подразнил и убрался обратно. Это всё означало одно: провинилась племянница и нету ей никакого прощения. Задержалась, вот уже и главные новости идут, а девки всё нет и нет, куда это годится? Никуда. Потому следовало спешно заслуживать прощение, да поторапливаться, ведь времени оставалось всего ничего – как раз до окончания «новостной программы». Это дядя, Михал Сергеич, так говорил: «Новостная, – мол, – программа».

Новости дядюшка никогда не пропускал, смотрел их утром, в полдень и вечером. А ещё очень уважал всякие политические и «остросоциальные» программы. Не те, где мужики друг друга за лацканы таскают, да соком поливают, а такие, где серьёзные дядечки в костюмах и непременно при очках обсуждают важные вопросы, вроде «демонополизации» и «конъюнктуры рынка».

Про рынок Ленка знала многое, про конъюнктуру почти ничего. Разве что вот у её кошки Тигры как-то раз глаза заболели, и ветврач Лиска сказала, что у неё конъюнктивит и велела капли капать. «Конъюнктура» и «конъюнктивит» ведь похоже, правда? А вот дядя в таких проблемах хорошо разбирался, потому как его однажды, правда, давно уже, Ленка тогда ещё и не родилась, выдвинули по партийной линии и они с супругой отбыли на жительство аж в столицу. Где ему, Михал Сергеичу то есть, выделили квартиру и машину с шофёром, а ещё обещали дачку. Правда, потом к власти пришёл другой Михаил Сергеевич[1], а дядя мышей не словил, остался верен «ленинской партии». И квартиру с машиной у него отобрали, дачку так и не дали, да и отправили обратно, в родной город, пусть и не малый, но всё же не столицу. Хорошо, хоть тут прежнее жильё оставили и не какое-нибудь, а в правильном «сталинском» доме.

Покойная же супруга Михал Сергееча – не другого, а дяди – эдакой несправедливости не вынесла и в мгновение сгорела, померла то есть. А дядюшка остался, всерьёз озаботился вопросами здорового питания, пристрастился к умными передачам и приютил совсем уж было пропадающую племянницу, девку неблагодарную, шляющуюся по вечерам где попало и имеющую всего полчаса, чтобы ужин приготовить и свою вину загладить.

***

Жарящаяся картошка пахла на всю квартиру, а, может, даже и подъезд, жирным, вредным и очень-очень вкусным. Подрумянивающиеся котлеты шкворчали уютненько и тоже пахли на всю ивановскую. А в мисочке золотилась квашеная капустка маминой засолки и глянцево поблёскивали даже на вид хрустящие огурчики, размером с мизинчик. И ещё хлеб, утром купленный горячим, прямо из печки, лежал в плетёной корзинке – красота.

Ленка вздохнула, стянула со сковородки ломтик, отвернулась к окну и, остро не любя себя за слабоволие, сжевала картошку, рассматривая собственное отражение в тёмном оконном стекле. Есть захотелось только сильнее, а в животе недовольно заурчало и забулькало.

Ну вот о какой диете может идти речь, когда целый день на ногах, иногда и на перекус времени выкроить не удаётся? Хорошо Миленке с кассы: она маленькая, тоненькая, прям звонкая, и жует одни салатные листья да яблоки. А у Ленки не получается, ей кушать хочется, и если на ночь не съесть чего-нибудь существенного, то потом снится всякое. Например, мамины пирожки с ливером и ещё с малиной. От таких снов по утрам жить совсем неинтересно становится, а хочется плюнуть на всё и домой вернуться. Первым же поездом. Или как в книжке было написано? Утренним дилижансом? Вот им и вернуться.

Ленка, критически рассматривающая собственное отражение, не заметила, когда успела огурчик уцепить, только и поняла, что хрустит. Ну откуда такая напасть? Ведь слово же дала, что к весне дохудеет до вожделенных джинсов! Очень уж ей хотелось именно джинсы заиметь, а никак не получалось, хоть и деньги на них давно отложены.

Только что поделать, если китайцы в купе с турками и прочими «медами ин итали» никак верить не желали, что при попе полноценного российского пятьдесят второго размера можно иметь талию сорок восьмого! Видать думали, что если пятую точку наела, то и на боках «плюшки» будут непременно. А у Ленки ничего такого не было и не наедала она вовсе, вот уродилась эдакой. Мама говорила: «Кровь с молоком!», а один товарищ сказал: «Лошадь гренадерская».

Ну да, с ростом уж ничего поделать нельзя, а вот уменьшить спереди и ещё сзади очень даже можно. Если только картошку жаренную на ночь не трескать. Так ведь не выходит! И джинсы остаются самой что ни на есть розовой мечтой. Брюки с юбками она поднаторела на старенькой машинке покойной тётки ушивать и даже неплохо получалось, а с джинсами-то что делать?

Хотя вон Виталику всё и так нравилось, он Ленку «моя Кардашьяниха[2]» звал.

– Явилась? – хмуро поинтересовался дядюшка с порога кухни.

Видать, ничего хорошего в новостях не показали, вот у него настроение окончательно и прокисло.

– Прости, пожалуйста, – замела хвостом нерадивая племянница. – Я тебе звонила, но ты, наверное, гулять пошёл, а потом я… Мы решили в этом месяце на ревизию не оставаться, а так потихонечку остатки посчитать, хоть по-маленькой, потом разом всё подбить. – Михал Сергееич неодобрительно глянул поверх очков, про остатки и ревизию ему неинтересно было. – Представляешь, меня сегодня покупательница спросила, почему мы продаём творог, который уже кто-то ел. – Дядюшка приподнял кустистые брежневские брови, прошаркал к плите, подозрительно к картошке принюхиваясь. – Ну, просто на ценнике написано: «Творог б/у», вот она и решила. Ну, бэ-у, значит, «бывший в употреблении», то есть, будто его кто-то уже ел. – Дядя хмыкнул как-то неопределённо, но вроде бы неодобрительно. – А на самом деле это значит, что он в бумажной упаковке, – совсем сдувшись, закруглилась Ленка. – Давай, я картошечки положу? Тебе позажаристей?

– Елена, ты удручающе глупа. Это у тебя от матери, – припечатал дядюшка и ушёл из кухни, постукивая по полу палкой – руки отправился мыть.

А племянница ничего отвечать не стала, потому что привыкла уже и ещё занята была, картошку по тарелкам раскладывала. Хотя, конечно, сама-то она придерживалась совсем другого мнения по этому вопросу. И не только она, но и мама, и Алла Николаевна – классная руководительница; и Два-на-Восемь, то есть, Сергей Палыч – директор школы; и Моисей Львович – руководитель самодеятельности, а, по совместительству, начальник Дома Творчества, бывшего Дома культуры.

Моисей Львович вообще её, Ленку, Артисткой называл. Ещё она почти выиграла «Утреннюю звезду» в районе – это конкурс такой, где поют и пляшут. И ей грамоту дали, что второе место заняла, да и то лишь потому, что победительница по-английски пела, а Ленка до такого не додумалась, хотя у неё по английскому пятёрка была, вот второе и заняла.

Так что не прав дядя, пусть и твердит вечно: «Простота хуже воровства» и ещё вот это: «Ты удручающе глупа!» Да и пусть, может, и глупа. Только в уме ли счастье? Вот сам Михаил Сергеевич куда как умён, а жалко его. И не старый ещё, а едва ходит, да и совсем один остался, если, конечно, Ленку с её матерью не считать. Так что пусть ворчит, хоть душу отведёт.

– В программе «Здоровье» сегодня опять сказали ужасающую ересь, – сообщил тот самый вроде как несчастный дядя, о жалостливых мыслях племянницы ничего не подозревающий. – Будто есть какой-то полезный холестерин, только представь себе! Наукой давным-давно доказано, что ничего подобного не существует. Холестерин – это яд и…

Ленка машинально кивала, уписывая картошку, а котлет себе не положила – наказала за обжорство, но всё равно было вкусно и очень горячо. Оказывается, она продрогла и даже не заметила, а картошечка грела изнутри, так что тепло до самых заледеневших пяток растекалось. Да и вечер с реальностью примирял: есть вкусный ужин, а потом будет чай и ещё с получки припасённое на случай дядюшкиной обиды специальное печенье – в жестяной коробочке. Есть привычная недовольная воркотня Михал Сергеича – не молчит, значит, не смертельно провинилась племянница и ничего такого-эдакого выдумывать не придётся, и без вызова «неотложки» ночью дело обойдётся. И скоро можно будет забраться в кровать. Вернее, сначала посуду помыть, потом простирнуть бельишко – и спать. Точнее, не так: сначала посуду помыть, потом простирнуть бельишко, погладить брюки на завтра и спать – вот так будет вернее.

– Елена, ты не слышишь? – въедливый голос дяди ворвался в сытую полудрёму, заставил встряхнуться лошадью.

– Я слушаю, слушаю, – зачастила Ленка, – вот и нас Милена с кассы постоянно про этот холестерин…