Читаем Три гроба онлайн бесплатно

К убийству профессора Гримо, а позднее к столь же невероятному преступлению на Калиостро-стрит можно было применить множество самых фантастических терминов — и с полным основанием. Те друзья доктора Фелла, которым по душе невозможные ситуации, не найдут в его архиве более озадачивающей и более жуткой загадки. Два убийства были совершены таким образом, что убийца должен был оказаться не только невидимым, но и практически невесомым, легче воздуха. Согласно показаниям свидетелей, он расправился с первой жертвой и исчез в самом буквальном смысле слова. Опять же по словам свидетелей, убийца прикончил вторую жертву посреди пустынной улицы, в обоих концах которой, однако, находились прохожие, но никто его не видел, а на снегу не осталось никаких следов.

Разумеется, суперинтендент Хэдли никогда не верил в колдовство и призраков. И он был абсолютно нрав, если только не верить в волшебство, которое в процессе повествования и в должное время получит вполне естественное объяснение. Но некоторые уже начинали подумывать о том, не была ли фигура, крадущаяся через это дело от начала до конца, полой внутри. Так ли уж невероятно, что если вы сорвете с нее шапку, черное пальто и детскую маску, то не обнаружите под ними ровным счетом ничего, как в знаменитом романе мистера Г.Дж. Уэллса?[1] В любом случае фигура эта была достаточно жуткой.

Выше мы использовали слова «согласно показаниям свидетелей». К показаниям следует относиться с большой осторожностью, если их не получаешь, выражаясь образно, из первых рук. А в этом деле читателя нужно предупредить с самого начала, дабы избежать лишней путаницы, на чьи показания он может полагаться целиком и полностью. Иными словами, должна существовать уверенность, что определенный персонаж говорит правду, в противном случае не получится ни логичного объяснения тайны, ни фактически самой истории.

Поэтому следует заявить, что мистер Стюарт Миллс, секретарь профессора Гримо, не лгал, не опускал ничего существенного и не добавлял ничего лишнего, а точно сообщал, что именно видел в каждом случае. И что три независимых друг от друга свидетеля с Калиостро-стрит — господа Шорт и Блэкуин, а также констебль Уизерс — говорили чистую правду.

При подобных обстоятельствах одно из событий, приведших к преступлению, должно быть обрисовано как можно более полно, насколько это возможно в ретроспективе. Оно явилось стимулом к дальнейшим происшествиям. И в записках доктора Фелла о нем повествуется со всеми подробностями, о которых Стюарт Миллс сообщил суперинтенденту Хэдли и самому доктору. Событие это произошло вечером в среду 6 февраля, за три дня до убийства, в задней гостиной «Уорикской таверны» на Мьюзеум-стрит.

Доктор Шарль Верне Гримо прожил в Англии почти тридцать лет и говорил по-английски без акцента. Если не считать его резковатых манер в возбужденном состоянии, а также привычки носить старомодную шляпу-котелок с квадратным верхом и черный галстук на резинке, он был даже большим британцем, чем его друзья. Никто не знал почти ничего о его прошлом. Он обладал независимым состоянием, но предпочитал быть «занятым» и неплохо на этом зарабатывал. Профессор Гримо был преподавателем, популярным ректором и автором научных трудов. Но последнее время он работал мало, занимая неоплачиваемую должность в Британском музее, которая давала ему доступ к рукописям по «низшей магии» (его собственный термин). Любая колоритная форма сверхъестественного — от вампиризма до черной мессы, над которыми он посмеивался с детским удовольствием, — была его хобби, в результате которого он получил пулю в легкое.

Гримо был вполне здравомыслящим человеком; запоминались его глаза с насмешливыми искорками. Говорил он резкими, отрывистыми фразами, произносимыми гортанным голосом, и часто усмехался сквозь зубы. При росте не выше среднего он обладал мощным торсом и невероятной физической крепостью. Живущие неподалеку от Британского музея хорошо знали его черную бороду, подстриженную так коротко, что она казалась всего лишь седеющей щетиной, очки в роговой оправе, прямую осанку при быстрой ходьбе, привычку приветствовать знакомых, быстро приподнимая шляпу или делая семафорные жесты зонтиком.

Профессор жил прямо за углом музея, в солидном старом доме на западной стороне Расселл-сквер. Другими обитателями дома были его дочь Розетт, его экономка мадам Дюмон, его секретарь Стюарт Миллс и обнищавший бывший учитель по фамилии Дреймен, которого он держал в качестве нахлебника, чтобы тот присматривал за его книгами.

Но немногих настоящих друзей Гримо можно было найти в некоем подобии клуба, который они учредили в «Уорикской таверне» на Мьюзеум-стрит. Джентльмены встречались четыре или пять вечеров в неделю в уютной задней комнатушке, зарезервированной с этой целью. Хотя комната официально не являлась частной, почти никто из посетителей бара не заходил туда даже по ошибке, а если заходил, то не был принят радушно. Завсегдатаями клуба были маленький, суетливый и лысый Петтис — авторитет в области историй о привидениях, журналист Мэнген и художник Бернеби, но профессор Гримо бесспорно выполнял там функции доктора Джонсона.[2]

Почти каждый вечер в году — за исключением субботних и воскресных, приберегаемых для работы, — Гримо отправлялся в «Уорикскую таверну» в сопровождении Стюарта Миллса. Со стаканом грога он восседал там в своем любимом плетеном кресле у камина и разглагольствовал в присущей ему властной манере. По словам Миллса, дискуссии временами бывали необычайно увлекательными, хотя никто, кроме Петтиса и Бернеби, не осмеливался всерьез возражать профессору. Несмотря на свою вежливость, Гримо отличался вспыльчивым нравом. Как правило, остальные внимали кладези его знаний о колдовстве, настоящем и притворном, когда трюки обманывали доверчивых, и историям о средневековых чародействах, в конце которых он, с присущей ему любовью к мистификациям и театральным эффектам, неожиданно объяснял все тайны в стиле детективных историй. Это напоминало вечера в сельской гостинице, хотя снаружи светили газовые фонари Блумсбери.[3] Все было хорошо до вечера 6 февраля, когда предчувствие ужаса ворвалось так же внезапно, как ветер в открывшуюся дверь.

Ветер тем вечером, по словам Миллса, был пронизывающий, грозя снегом. Кроме секретаря и Гримо, в комнате присутствовали только Петтис, Мэнген и Бернеби. Профессор, жестикулируя сигарой, рассуждал про легенды о вампиризме.

— Честно говоря, — сказал Петтис, — ваше отношение к этому меня несколько озадачивает. Я изучаю только беллетристику — вымышленные истории о призраках. Хотя в какой-то степени я верю в привидения. Но вы авторитет в области реальных случаев, которые мы вынуждены именовать фактами, если не можем их опровергнуть. И тем не менее вы не верите ни слову из того, что сделали смыслом вашей жизни. Как если бы Брэдшо[4] написал трактат, доказывающий невозможность существования паровозов, а Британская энциклопедия поместила предисловие, заявляющее, что во всем издании нет ни одной надежной статьи.

— Ну а почему бы и нет? — буркнул Гримо, казалось почти не открывая рта. — Вы ведь видите, в чем тут мораль, не так ли?

— Возможно, «с ума свела его наука»? — предположил Бернеби.

Гримо продолжал смотреть на огонь. Миллс говорит, что он выглядел более сердитым, чем того требовала безобидная насмешка. Он затягивался сигарой, торчащей точно в середине рта, как у ребенка, сосущего леденец.

— Я человек, который знает слишком много, — продолжал профессор после паузы. — И нигде не говорится, что жрец храма всегда был глубоко верующим в своих богов. Но дело не в этом. Меня интересуют случаи, скрывающиеся за суевериями. Каким образом эти суеверия возникают? Что дает им импульс, заставляя простаков верить в них? Возьмем, к примеру, те же легенды о вампирах. Это суеверие в основном бытует в славянских странах, не так ли? Оно внезапно распространилось из Венгрии по всей Европе между 1730 и 1735 годами. Как же венгры получили доказательства, что мертвецы могут покидать свои гробы и парить в воздухе в виде соломинок или пушинок, пока не обретут человеческий облик для атаки на людей?

— А такие доказательства были? — спросил Бернеби.

Гримо пожал плечами:

— Многие тела были эксгумированы. Некоторых умерших обнаружили в скорчившихся позах, с кровью на лицах, руках и саванах. Вот вам и доказательства… Хотя почему бы и нет? В эти годы свирепствовала чума. Многих бедняг хоронили заживо, считая их мертвыми. Естественно, они пытались выбраться из гробов, прежде чем умерли по-настоящему. Вот, джентльмены, что я подразумевал под случаями, скрывающимися за суевериями. Вот что меня интересует.

— И меня тоже, — послышался новый голос.

Миллс говорит, что не слышал, как вошел этот человек, хотя ему показалось, будто он чувствует сквозняк из открытой двери. Возможно, их удивило само появление незнакомца в комнате, где посторонние бывали редко и никогда не говорили. Или же причина была в его голосе, резком, хрипловатом и как бы «иностранном», в котором слышались нотки торжества. Как бы то ни было, неожиданное вмешательство заставило всех повернуться.

По словам Миллса, во вновь пришедшем не было ничего примечательного. Он стоял спиной к камину, в поношенном черном пальто с поднятым воротником и надвинутыми на глаза полями мягкой шляпы. Нижнюю часть лица прикрывала рука в перчатке, которой он поглаживал подбородок. Миллс не мог ничего сообщить о внешности незнакомца, кроме того, что он был высокий, худощавый и убого одетый. Но в его голосе, осанке, а может быть, и жестах ощущалось нечто смутно знакомое.

Незнакомец снова заговорил, и его речь была чопорной и педантичной, как будто он пародировал Гримо.

— Вы должны простить меня, джентльмены, за то, что я вмешался в вашу беседу. — Интонации триумфа послышались вновь. — Но я хотел бы задать вопрос знаменитому профессору Гримо.

Никто и не подумал осадить его, говорит Миллс. Все были напряжены — от этого человека исходила какая-то холодная сила, чуждая атмосфере уютной комнатки, освещенной отблесками пламени. Даже фигура Гримо, мрачная и безобразная, как скульптура Эпштейна,[5] с сигарой во рту и поблескивающими под тонкими стеклами очков глазами, казалась напрягшейся.

— Ну? — поворчал он.

— Значит, вы не верите, — продолжал незнакомец, убрав руку от подбородка только для того, чтобы указать пальцем, — что человек может выходить из гроба и передвигаться, оставаясь невидимым, что четыре стены для него ничто и что он опасен, как любое порождение ада?

— Не верю, — резко ответил Гримо. — А вы?

— Верю, так как сам это проделал. Более того, у меня есть брат, чьи возможности куда шире и который очень опасен для вас. Мне не нужна ваша жизнь, а ему нужна. И если он навестит вас…

Кульминация этого дикого монолога лопнула, как кусок угля в очаге камина. Молодой Мэнген, бывший футболист, вскочил на ноги. Маленький Петтис нервно озирался.

— Этот тип — псих, Гримо, — заявил Петтис. — Может быть, мне… — Он указал на звонок, но тут незнакомец вмешался снова.

— Прежде чем сделать это, посмотрите на профессора Гримо, — сказал он.

Гримо разглядывал незнакомца с презрением:

— Нет-нет! Оставьте его в покое, слышите? Пускай говорит о своем брате и своих гробах…

— О трех гробах, — уточнил незнакомец.

— О трех гробах, — ворчливо согласился Гримо. — О скольких хотите! А теперь вы, возможно, скажете нам, кто вы такой?

Незнакомец вытащил из кармана левую руку и положил на стол картонную визитную карточку. Ее прозаичный вид словно вернул к реальности, отправив весь фантастический бред в дымоход как дурацкую шутку и превратив загадочного посетителя в обычного актера, одетого как огородное пугало и с сумбуром в голове под нелепой шляпой. Ибо Миллс прочитал на карточке: «Пьер Флей. Иллюзионист». В одном углу было напечатано: «Калиостро-стрит, 2Б, Западный округ, 1», а выше написано от руки: «Или «Академический театр». Гримо засмеялся. Петтис выругался и позвонил, вызывая официанта.

— Вот оно что! — Гримо постучал по карточке большим пальцем. — Я так и думал, что мы придем к чему-то вроде этого. Значит, вы фокусник?

— Разве в карточке написано так?

— Ну-ну, если это более низкая ступень в профессии, прошу прощения. — В ноздрях у Гримо засвистело — его обуяло нечто вроде астматического веселья. — Полагаю, вы вряд ли захотите продемонстрировать нам один из ваших фо… одну из ваших иллюзий?

— Напротив, с удовольствием, — ответил Флей.

Его движение было настолько быстрым, что оказалось неожиданным для всех. Оно выглядело как нападение, хотя не являлось таковым — в физическом смысле. Он склонился через стол к Гримо, его руки в перчатках опустили и тут же подняли воротник пальто, прежде чем кто-то еще смог разглядеть его лицо. Но у Миллса создалось впечатление, что он усмехается. Гримо оставался неподвижным — только его подбородок, казалось, выпятился и приподнялся, превратив рот в презрительно изогнутую дугу в коротко стриженной бороде. Его лицо побагровело, но палец продолжал спокойно барабанить по карточке.

— Прежде чем уйти, — сказал Флей, — я задам последний вопрос знаменитому профессору. Вскоре кое-кто навестит вас вечером. Я тоже подвергаю себя опасности, имея дело с моим братом, но готов рискнуть. Повторяю: кое-кто навестит вас. Предпочитаете, чтобы это был я, или мне прислать моего брата?

— Присылайте брата, — огрызнулся Гримо, внезапно поднявшись, — и будьте прокляты!

Дверь закрылась за Флеем, прежде чем кто-либо успел пошевелиться или заговорить. Этим исчерпывается то, что нам абсолютно точно известно о событиях, приведших к субботнему вечеру 9 февраля. Все остальное представляло собой разрозненные фрагменты картинки-загадки, покуда доктору Феллу не удалось свести их воедино. Первый смертоносный ход полого человека был сделан именно тем вечером, когда лондонские улочки были занесены снегом, а три гроба из пророчества наконец наполнились.

Тем вечером в библиотеке доктора Фелла в доме номер 1 на Адельфи-Террас царило веселье. Румяный доктор восседал в своем самом большом, самом комфортабельном и самом шатком кресле, которое осело и скрипело ровно настолько, чтобы быть удобным для владельца и приводить в отчаяние его жену. Доктор Фелл благодушно улыбался, поблескивая глазами под стеклами очков на черной ленте и постукивая тростью по коврику у камина. Он праздновал. Доктор Фелл любил праздновать прибытие своих друзей, как, впрочем, и все остальное. А этим вечером был двойной повод для увеселений.