Читаем Трепет крыльев онлайн бесплатно

Annotation

Героиня книги «Трепет крыльев» — молодая женщина. Она замужем, у нее хорошая работа и свой дом. Она любит и любима. Почему же она так несчастна? Потому что в ее жизни все не так, как кажется на первый взгляд…

Катажина Грохоля

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Катажина Грохоля

Трепет крыльев

Патриции — с благодарностью за то, что была рядом

Не огорчайся. Я так и не переделала всех дел, что откладывала со дня на день, пока они не превратились в очень, ну очень заброшенные. Как водится. Я не писала тебе об этом раньше, потому что не хотела, чтобы ты переживал и повторял свое обычное: «А что я говорил?». Но сегодня я решила разобраться во всем по порядку, с самого начала.

Можешь мной гордиться.

Так вот, после того — сам знаешь, после чего, — произошло много всякого. Я боялась раньше тебе писать. Но теперь уже не боюсь.

Я боялась с детства. Всего.

Знаю, ты удивлен.

Мне всегда говорили, что я такая смелая девочка.

Потом девушка.

Потом женщина.

Что я храбро ввязываюсь в дискуссию, не отмалчиваюсь. Что я всюду суюсь.

И даже в одиночку спускаюсь в подвал большой, кишащей крысами многоэтажки.

Поверь мне, это самый лучший способ скрыть страх. Быть такой… бесшабашной.

Чтобы никто не догадался.

И я была такой. Но на самом деле много чего боялась.

Больше всего — что останусь одна.

Что однажды никого не окажется дома.

И наоборот: кто-нибудь вернется неожиданно и увидит, что я, вместо того, чтобы заниматься, в который раз перечитываю «Аню из Зеленых Мезонинов»^[1] — разве можно так поступать, когда у тебя завал по физике?

А еще я боялась, что надо мной теперь всегда будут смеяться — как тогда, когда мы поспорили с Элей из пятого класса: я утверждала, что дети рождаются «от любви», а она говорила, что «от траханья».

Не знаю, кто из нас был прав, но смеялись надо мной.

Потом страх стал иным: я боялась, что что-то случится с родителями — когда умерла бабушка, я впервые столкнулась со смертью.

Но сразу же поняла, что смерть всегда испытывает кто-то другой, и опыта тут не наберешься.

Страх появлялся внезапно. Откуда ни возьмись. Например, в автобусе меня охватывало леденящее ощущение: что-то случилось, и я выскакивала на остановке и мчалась домой, ведь что-то случилось, но дом стоял на месте, не было ни пожара, ни «скорой помощи», ни полиции, ни взрыва, ни воронки от… И все же это что-то случилось сидело во мне. Не дожидаясь лифта, я взлетала на восьмой этаж пешком, с трудом переводя дыхание: за дверью подстерегало что-то случилось, и…

…И все в квартире выглядело как обычно, там не пахло газом, комнаты были на своем месте, ванная не затоплена, и даже балкон не разваливался у меня под ногами, не рушился вниз, а из кухни высовывалась мама:

— Боже, девочка моя, на кого ты похожа! Зачем ты так носишься, еще заболеешь…

И постепенно что-то случилось прятало свои щупальца и втягивало клешни, превращаясь в серый клубок, на который можно было не обращать внимания, хотя он не исчезал. Что-то случилось сбрасывало кожу, готовясь превратиться во что-то должно случиться…

И не только в автобусе, нет.

Звезды такие красивые над Костелиской долиной^[2], до дома газды^[3] — шесть километров, ночью в горах Вселенная протягивает к тебе свои ладони, ты чувствуешь, что не одинока в мире, когда звезды висят низко и медленно передвигаются по небу, иногда коротко вспыхивая…

— Ты видела? Успела? Загадала желание?

Иоася, моя подруга, задрав голову, плелась позади.

А мне все уже было ясно: закат багровый, потому что что-то случилось, это что-то значит, что-то плохое для меня, и этот падающий метеорит тоже знак: что-то, по-видимому, случилось.

Поэтому утром, чуть свет, после бессонной ночи, со страхом, который всю ночь лежал рядом со мной, тихо дыша, но не настолько тихо, чтобы я его не слышала, поэтому утром сразу — к двери хозяйки (Встала уже? Или еще нет? Кажется, встала, потому что там какие-то звуки).

— Можно мне позвонить домой? Пожалуйста! Я вспомнила, что…

— Ну конечно, звони. Звони, деточка, только еще очень рано…

Я ждала, а трепет рос, что-то случилось расправляло крылья…

«Подойди к телефону! Пусть кто-нибудь подойдет к телефону…»

Пять гудков…

Шесть гудков…

Наконец-то!

— Это я! — кричу я в трубку.

Испуганный мамин голос:

— Господи Иисусе, что-то случилось?

Я облегченно вздыхаю.

— Ты позвонила так рано… Мы спешим на работу. Скажи честно, у тебя все в порядке?

А со мной ведь ничего не случилось.

Наверное, ничего…

Расскажу тебе, что я услышала, когда объявила, что выхожу замуж.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Ты отдаешь себе отчет, что замужество — это ответственность?

— Не рановато ли?

— Ты ведь его почти не знаешь…

— Что ты знаешь о жизни, детка?..

— Подумай…

Как будто они забыли, что я взрослая, что я уже когда-то не торопилась, что я уже когда-то любила, он не был моей первой любовью, первой был Марек. И я уже когда-то была осмотрительна, уже когда-то было рановато, уже когда-то я его почти не знала, за два года я не успела его узнать, — все это уже было у меня за плечами, и теперь не было необходимости раздумывать. Теперь все всерьез. Я хотела выйти замуж. Хотела стать его женой. Хотела, чтобы он стал моим мужем. Мне не нужно было ничьих разрешений и советов. Я была взрослой.

А кое-кто — не скажу тебе, кто, — сказал, но как-то совсем по-другому сказал, так что я обрадовалась:

— Ну, тебе всегда везло!

Никто не сказал:

— Замечательно!

— Любить — это так прекрасно!

— Это потрясающе!

Но никто не сказал о моем будущем муже:

— Вот мужику повезло!

Никто.

— Если он уже был женат…

— Неправда! — кричала я, не слушала, а кричала. — Неправда!

Потому что я — и только я — знала, как это для него было мучительно, как ужасно. Именно мне, и никому другому, он рассказал о своих страданиях и разочаровании, и никто не имел права осуждать его за то, что у него когда-то была какая-то там жена…

— Ах, эта? Да Кристю вообще можно сбросить со счетов, — говорила мать моего будущего мужа и гладила меня по плечу. — О ней и вспоминать-то не стоит. — Ее губы презрительно кривились, словно речь шла о покрытых слизью, прозрачных ядовитых медузах. — Она очень его обидела, очень! Он такого не заслужил. Честно говоря, она была такой неуравновешенной, ну кто бы мог подумать? Такое заранее не узнаешь… — Ее взгляд опутывал меня и сжимал, но затем широкая улыбка смягчала эту удавку: — Ну, да бог с ней! А теперь давай-ка выпьем кофейку, и ты расскажешь о себе, ладно? Будем подругами, — ее рука соскальзывала с моего плеча. — Если послушаешь меня, — и я вся превращалась в слух, — все будет хорошо. Чаю? В пакетиках подойдет? С лимоном?

И я кивала, мол, да, конечно, и ее ухоженные руки брали металлическую банку, где лежали ровно уложенные рядами пакетики чая. Правда, сначала она предлагала выпить кофейку…

— Помни, — она доверительно склонялась к моему уху (теплое дыхание щекотало мне шею, пахло хорошими духами), — мужчина — голова, а женщина — шея, которая этой головой вертит…

Решение я приняла сама и благословения ни у кого не просила. Кто-то однажды сказал мне: если тебе нужен совет, выходить ли замуж, лучше не выходи — это значит, ты еще не созрела, а если ты не способна самостоятельно принять решение, значит, еще не готова к совместной жизни, когда придется нести ответственность еще и за другого человека. Поэтому, наверное, мы оба ни у кого не спросили разрешения, просто назначили дату и поставили в известность родителей.

Я была счастлива.

Знаешь, наверное, я всегда искала кого-то, кто будет обо мне заботиться, рядом с кем я буду чувствовать себя в безопасности. В этом нелегко признаваться, это звучит как откровение институтки. Но я не хочу обманывать ни тебя, ни кого-то другого… ни себя. Не на этот раз.

Итак, рядом с ним я ощущала себя главной, единственной и защищенной.

И когда почти в полночь у меня дома зазвонил телефон, и он взял трубку (а ведь пришел ко мне всего лишь третий раз, и я не просила его подходить к телефону), я удивилась, что кто-то так поздно звонит. Он, мой будущий муж, уже знал про Марека и смеялся: «Вот уж мне повезло, мне следовало бы послать ему цветы за то, что он тебя мне уступил», и я расцветала от этих слов… В общем, он поднял трубку и сказал:

— Алло, алло.

Никто не ответил на другом конце провода.

И тогда он сказал:

— Больше никогда не звони сюда, сукин сын.

Он повесил трубку, улыбнулся мне, протянул руку, и его голос смягчился. Он прижал меня к себе, крепко обнял и прошептал:

— Больше он никогда тебя не побеспокоит.

Наконец-то рядом со мной мужчина, который знает, как положить конец прошлому! Даже это сукин сын меня не возмутило.

Нет. Это было проявлением глубокой нежности. Желания меня защитить.

«Он почувствовал себя тут как дома, — радовалась я. — Это хороший знак».

Марек, с которым мы встречались два года, никогда не подходил к телефону в моем доме. И мне понравилось, что теперь все по-другому.

«Он запрещает досаждать мне звонками — значит, заботится обо мне», — радовалась я.

Идиотка!

Мы возвращались откуда-то вечером. Он крепко обнимал меня, его куртка царапала мне щеку, мы шли, прижавшись друг к другу. Слегка моросило, и огни, тысячи маленьких огоньков, отражались повсюду — на мокрых ветках, машинах, плитах тротуара. Мы шли в этом переливающемся свете, и в воздухе пахло приближающейся весной: этот дождь был прощанием с зимой, — и он говорил:

— Вот увидишь, мы будем так счастливы! Теперь все будет по-другому…

В этом по-другому звучала его мечта о нормальной жизни, о жизни со мной.

Я тоже хотела, чтобы все было по-другому. Иначе, чем до сих пор.

Когда он зажигал ночник, я стыдливо пряталась под одеяло, и у меня жаром загорались щеки. Я не хотела, чтобы он меня такой видел, а он стаскивал одеяло, придерживал мои сопротивляющиеся руки, шептал:

— Не бойся меня! Ты же моя…

Он целовал мне живот, утыкался головой в мой пупок — это такое странное, тревожное чувство, словно кто-то трогает тебя изнутри, — потом он клал туда ладонь, поднимал лицо, смотрел мне прямо в глаза:

— Ты родишь мне ребенка, да?

А я запускала пальцы в его темные волосы и таяла от счастья…

— Вот увидишь, у нас будет красивый дом, а наши дети…

И я видела этот дом и нас, счастливых, — и это было по-другому, то есть лучше, надежнее, навсегда, — и наших детей, которые прижимаются к нам и говорят: «Мамочка, папа, папа…»

— Я знаю, что с тобой будет по-другому, — повторял он, и мое сердце подпрыгивало от радости, и тело превращалось в одно огромное горячее сердце, все более емкое, набухающее, расцветающее, готовое любить.

— Я люблю тебя! О боже, как я люблю тебя! Как никого другого…

Я вставала с кровати, стаскивая простыню, — я не могла дефилировать перед ним при свете голой. Он лежал на спине и смеялся над моими ухищрениями, а я наматывала на себя простыню, как тогу, чтобы сходить на кухню и принести нам что-нибудь попить, а он внезапно набрасывался на меня в дверях, подхватывал на руки, и простыня падала на пол, и я оказывалась в его объятиях, обнаженная и сконфуженная…

— Я поймал тебя, и теперь уже не отпущу!

А я и не хотела, чтобы меня отпускали. И чувствовала, что это правда. И это в самом деле было так.

К сожалению.

Я помню, ты всегда просил меня быть осторожной.

Но я не слушалась.

Как-то на улице ко мне подошла цыганка. Мне было семнадцать лет, и на мне была яркая блузка. Когда на мою грудь падал мужской взгляд, верхняя пуговица почему-то сразу расстегивалась. Цыганка не была мужчиной, и блузка не расстегнулась. Она взяла меня за руку и сказала:

— Поди сюда, я расскажу, что тебя ждет.

«Ага, видали мы таких!» — подумала я.

— У меня нет денег, — ответила я, и это была правда.

Я носила тогда сумочку, сшитую Иоасей, — почти прозрачную, и в ней не было никаких, ну совсем никаких денег. Ничего в ней не было, но она была очень красивая и отлично смотрелась у меня на бедре.

Цыганка кивнула:

— Я знаю.

И добавила:

— Жизнь у тебя будет короткая, замуж выйдешь не один раз, иностранцам будешь нравиться… Много лет будешь прятаться…

Я перестала ее слушать, потому что была влюблена не в иностранца, а всего лишь в одного парня из Кельце, которому нравилась совершенно другая девушка, а ко всему прочему у него были проблемы с эрекцией. О чем я узнала четырьмя годами позже как раз от той самой девушки, в которую он был влюблен. Наверное, я не должна говорить тебе о таких вещах…

Ты не знал, что ко мне всегда приставали цыганки, не так ли? Ты просил меня быть осторожной, но я не хотела быть осторожной.

А цыганка достала колоду карт, обычных, потрепанных, и спросила:

— Хочешь все узнать?

А я не хотела признаваться, что и не ведаю, о чем должна знать, что я ее уже не слушаю, и вообще мне не нравится все это: эти карты, здесь, в сквере, у костела Святого Иакова… Еще кто-нибудь увидит меня с ней и подумает, и…

И я утвердительно кивнула.

А она, вглядываясь в меня внимательно, раскинула карты, и я не отошла, а, словно загипнотизированная, слушала, что она говорит.

— Смотри, девятка пик с бубновым тузом означает неприятности, может быть, даже смерть. А то же самое наоборот — пиковый туз с бубновой девяткой — значит опасность, тебе это важно знать. А дом… — тут она стукнула темным пальцем по червонному тузу, — здесь твой дом, и он повернут к тебе обратной стороной.

Я всегда была доверчива, простодушна, наивна. Это теперь я так думаю, чтобы оправдать себя.

Когда я работала в главном торговом управлении… Ох, ты же знаешь, я любила эту работу и всегда жалела, что ушла оттуда, хотя никогда, конечно, в этом не признавалась. Но ему, моему мужу, было важно, чтобы я не выглядела усталой, чтобы у нас был настоящий дом. А у меня бывали и командировки, вся прелесть была в этих поездках: в Прагу я наведывалась раз в два месяца и со временем уж точно объехала бы весь мир… Но ведь брак важнее, так я решила… И вот однажды мне поручили срочно отправить экспресс-почтой DHL посылку. В рабочее время. Курьера у нас не было, и я охотно согласилась: стояла чудесная погода, июль, и любой повод был хорош, лишь бы выйти из душного помещения на залитую солнцем улицу. Мне выдали четыреста злотых, да еще было своих двести тридцать. Я положила их в разные отделения кошелька, чтобы не перемешались, чтобы не перепутать.

За отелем «Форум» меня остановила цыганка:

— Постой, красавица, давай, я тебе погадаю…

Я не была красавицей, но улыбнулась ей, потому что люблю цыган, и ответила:

— Спасибо, не надо.

А она остановилась передо мной, заглянула мне прямо в глаза и сказала:

— Думаешь, я у тебя что-нибудь украду, что-нибудь отниму? Не веришь мне?

И мне стало ужасно стыдно: я и в самом деле подумала, что она что-нибудь возьмет, что обманет, что украдет.

— Дай кошелек, — велела она.