Читаем Трафарет вечности онлайн бесплатно

Рождение легенды.

Лохматая, со всклоченной густой рыжей шерстью, лупоглазая шишимора вылезла на валун, стоящий у самой кромки воды, с единственной целью — всласть понежиться на нагретом солнцем камне. Майское солнце грело слабо, и шишимора долго возилась на покатом камне, пока не устроилась, удобно свернувшись клубком и засунув длинный нос с выступающими передними зубами, глубоко в шерсть.

Проснулась она оттого, что кто-то чесал ее за ушами и приговаривал:

— Кисонька, кисонька… Ты откуда здесь, кисонька?

Шишимора пошевелила ушами, подняла голову и увидела перед собой молодую красивую девушку, а вокруг нее немалую толпу людей в пестрых и слишком ярких, на взгляд шишиморы, узорах.

Она села на задние лапы и почесав ручонками нос, спросила хриплым со сна голосом:

— Ты хто?

Ответом ей стал истошный визг испуганной княжны Меньшиковой. Шишимора, решив, что это какая-то новая игра, завизжала еще истошнее, чем привлекла внимание других разнаряженных в пух и прах дам, и, подпрыгнув, ловко ухватила с шеи ближайшей девицы жемчужную нитку. Застежка рванулась, перлы брызнули во все стороны, шишимора закудахтала от восторга, любуясь летящими блестящими шариками.

— Черт! Батюшки, черт!

Вокруг, с визгом, разбегались княжны и боярыни, а шишимора подпрыгивала на камне и повторяла за остальными:

— Щерть! Щерть, басюшки!

Но новая игра ей скоро надоела, и она юркнула в нору под камень, переждать переполох.

Длился он, впрочем, недолго. Когда толпа, донельзя напуганная появлением "нечистой силы", услышала плеск весел, а чуть позже топот приближающегося кортежа, а затем и увидела простой кожаный возок, запряженный четырьмя гнедыми, то успокоилась, как по мановению руки — приезд царя был страшнее не то что одного, а ста чертей.

Петр Алексеевич вышел из возка, подошел к уже начатому фундаменту Петропавловской крепости, покивал головой и сказал:

— Здесь же будет явлено…

Что именно будет явлено, царь сказать не успел, как над ним пролетела золотистая роскошная птица, покружилась над толпою и плечо помазанника божия украсилось здоровенным пятном свежего птичьего помета.

— Вот ведь чертов орел! — пробормотал Светлейший князь Меньшиков, батистовым платочком пытаясь стереть такое неподобие с плеча царя.

— Ничего, ничего, к деньгам, царь-батюшка! — весело осклабился Балакирев, царский шут, неизвестно зачем прибывший со своим господином на этот дикий остров. Петр только недовольно отмахнулся.

В этот момент с ясного неба, оттуда, где пролетела несносная птица, медленно кружа, упало роскошное ало-золотое перо и вонзилось своим кончиком точнехонько в центр Меньшиковского парика, сделав его похожим на шлем с плюмажем.

Петр поднял руку, выдернул перо и, внимательно осмотрев, задумчиво сказал:

— Нет, это не орел был… С таким-то хвостом… Ни разу ни одного орла здесь и не видывал.

Шишимора смотрела на все это из-под камня, внимательно слушала, шевеля острыми, подвижными ушами, а потом соскучилась и уснула, свернувшись в такой хитрый узел, что стала похожа на болотную корягу.

Выспавшись под камнем, шишимора проснулась и побежала рассказывать про невиданные дива своим сестричкам, что жили под другими валунами и такого, конечно, и в снах не видывали. Жемчужину, оторванную от ожерелья, она крепко сжимала в кулачке, до остальных, рассыпанных, ей дела не было. А вот то, что прилетела в их края птица-солнце, шишимора запомнила крепко.

Глава 1.

Над Санкт-Петербургом начиналось утро. Небо было черное, но в его глубине уже происходило что-то, что позволяло предположить скорый приход солнца. По влажной мостовой улицы Льва Толстого шел молодой человек.

Выше среднего роста, крепкого телосложения, он был одет в спецназовскую форму без знаков отличия, но было видно, что носит он ее по праву. В левой руке у него была объемистая спортивная сумка, нес он ее очень легко. Несуетливой, но уверенной поступью, он прошел во двор медицинского университета и пошел вглубь парка. Дойдя до большого флигеля, он заглянул в освещенное окно полуподвала. Затем постучался в стекло.

В помещении огромного полуподвала, испокон веков принадлежавшего кафедре гистологии, было не повернуться от различного химического оборудования, огромного старого холодильника, коробок с медицинскими препаратами, плакатов самого устрашающего вида, муляжей различных травм и патологий, а также огромных прозрачных бутылей, на первый взгляд казавшихся пустыми. В центре комнаты стоял лабораторный стол-стойка с раковиной, многочисленными бунзеновскими горелками и микроскопами, заваленный разнообразным барахлом. У одного его края, очищенного от бумаг, микропрепаратов, скальпелей и прочих медицинских атрибутов, сидели четверо мужчин разного возраста.

Самый старший из них — красивый мужчина лет сорока, с пронзительным взглядом огромных серо-зеленых глаз, сидел чуть в стороне от стола — длинные ноги мешали ему придвинуться вплотную. Он, несколько насмешливо, наблюдал за тем, как трое его более юных коллег сосредоточенно ели пельмени по очереди из общей миски, и не менее сосредоточенно запивали эту, c позволения сказать, еду, прозрачной жидкостью из граненых стаканов.

— Федор Михайлович, Ваша очередь, — сказал самый молодой из врачей, парень лет двадцати.

Федор Михайлович кивнул и ловко ухватил из миски пельмень, а затем откинулся на своем стуле. Процесс питания восстановился. Так продолжалось несколько раз, пока Федор не махнул рукой — ешьте, молодежь разрешением воспользовалась и, наконец, в тарелке остался только один пельмень. Все вопросительно посмотрели на старшего, но он не успел подать никакого знака — раздался стук в окно. Федор изогнулся тем особенным способом, который знают все хорошие фехтовальщики, и заглянул в окошко, не отрываясь от стула.

— О! Кузя! Иди к нам! — он приглашающе махнул рукой.

Парень кивнул и исчез из оконного проема. На самом деле этот обмен любезностями через окно был простой формальностью — молодой человек был желанным гостем Федора, учеником и, практически, его родственником. Федор нашарил за спиной старый телефон, набрал короткий номер, кашлянул и заговорил извиняющимся тоном:

— Елена Владимировна! Доброй ночи! Вас Беляев беспокоит…

Из трубки донесся энергичный старушечий голос:

— Доброе утро, Феденька! Четвертый уж час! Кроме тебя с твоими нехристями в здании и нет никого! — Елена Владимировна была женщина строгая, дисциплину уважала и болтающихся без дела врачей не одобряла в принципе.

— Ах, вот как… Мне очень жаль беспокоить вас просьбами в такой час… — елейно начал Федор.

— Да идет Кузьма, идет. Уж пущу его, — к Кузьме Елена Владимировна питала настоящую слабость.

— Спасибо, спасибо, дражайшая Елена Владимировна! — обрадовался Федор.

— Спасибо на стол не поставишь! Причитается с тебя, Федя, — намекнула суровая вахтерша на единственную ценность, которой обладал Федор в своей лаборатории.

— Чуть что, так сразу! — радостно возвестил Федор, благо ректификата в лаборатории было навалом.

Через несколько мгновений в комнату вошел Кузя. В электрическом свете подвала стало видно, что этот смуглый русоволосый парень не так молод, как кажется. Нет, на самом деле на вид лет ему было не более тридцати, но в зелено-карих глазах было странное выражение, присущее долго жившим и много видевшим людям.

— Как вы не боитесь дракониху на входе?! — в бессчетный раз риторически вопросил в пространство Кузьма вместо приветствия.

Слабость, что питала к нему строгая Елена Владимировна, вызывала в нем чувство некоей неловкости. Под приветственные бормотания врачей, он пожал всем руки, хлопнув Федора, вместо рукопожатия, по запястью. Руки Федор берег, без надобности никому не протягивал.

— Боимся, как ее не бояться, — ответил здоровый широкоплечий парень, Михаил, в котором даже при хорошем воображении нельзя было заподозрить великолепного пластического хирурга, которым тот являлся.

— Пельмешку хочешь? — гостеприимно предложил Кузе молодой хирург-ортопед, Алексей, кому досталась очередь съесть последний пельмень. Злые языки говорили, что хирург он отвратительный, просто переломы от прикосновения его рук сами собой срастаются, а кривые кости — выпрямляются.

— Хочу!

Кузьма подошел к столу и молниеносным движением ударил тарелку по краю. Пельмень вылетел из тарелки как пуля, и Кузя ловко схватил его на лету зубами. Врачи понимающе переглянулись.

— Угощайтесь, — Кузя вытащил из сумки здоровенный сверток и положил на стол.

Внутри обнаружились пакеты с солеными огурцами, салом, сыром, резаный черный хлеб, жареная курица без ноги.

— Ешьте!

— Спасибо, — отозвались врачи.

— А пить есть чего? — радостно спросил Кузя.

— Открывай кран да пей! — пожал плечами Федор, — Неужели жалко дистиллята для лучшего друга?

Кузьма подошел к лабораторному столу, над которым уютно висел дистилляционный агрегат, открыл кран у бутылки с надписью "Дистиллированная вода", с интересом принюхался и, до половины наполнив стакан прозрачной, как бриллиант, жидкостью, одним махом выпил ее. Поморщившись, он ухватил со стола огурец, стал с хрустом его жевать.

— Хороша у вас водичка!

На это ему никто не ответил — пока он пил, курица была разодрана в клочья и все сосредоточенно жевали. Федор, не участвовавший в дележе жареной птицы, смотрел на все это с некоторой грустью, и Кузя, в который раз удивился — почему Федор не ест кур?

— Откуда такие экологические харчи? — грустно спросил Федор, мастеря себе бутерброд из сыра, сала и соленых огурцов одновременно.

— А! — Кузя махнул рукой, — Бабульке полтергейст изгонял. Денег брать не стал, так она мне еды дала.

— А что до мостов-то не успел? — между укусами спросил Константин, травматолог.

Ходили слухи, что ему достаточно осмотреть пациента, как травма становилась гораздо меньше.

— Да заболтался! Бабуля балериной служила в Мариинке, сразу после революции…

— Ты сам-то поел? — спросил Михаил.

— Ага! Ногу сожрал… Думал доедим с Михалычем… А вы все, чего не дома? — ответил Кузя, хрустя огурцом.

— Леня опять девушку привел. Мы там ни к чему, — приподнял бровь Федор.

— Как ни к чему? Свечку подержать?! — притворно изумился Кузя.

— Каждый? Ох, и канделябр получится! — сказал кто-то сквозь общий смех.

Кузя налил себе еще полстакана и уселся за стол, утянув себе кусок сала.

— А чего голодные все сидите? — продолжил Кузьма допрос.

— Холодильник отключали на час, — меланхолически отозвался Федор.

Кузя понимающе кивнул:

— Препараты-то целы?

— Что им сделается… А вот еду — пришлось выбросить.

Кузя кивнул, соглашаясь — есть что-то, что лежало в хранилище тканей рядом с препаратами различных клеточных патологий и микробиологических культур без должного охлаждения, действительно, не стоило.

— Отчет принес? — таким же отрешенным тоном спросил Федор.

— Ну что можно на это ответить? — страдальчески возведя глаза к небу, спросил Кузьма, — отправляясь на заказы, я, конечно же, беру отчет и прижав его к груди…

— Как ты мне надоел, Кузя, — вздохнул Федор, — Никакого от тебя толка, морока одна. Тебе к зиме на защиту, что ты будешь им рассказывать? Про заказы? Монографию дописал? Когда будешь ее сдавать? Вот, молодые люди, смотрите, — сказал он, обращаясь уже к врачам, — как нельзя пользоваться моим мягкосердечием. Ему в декабре на защиту, он по-наивности, думает, что это так же просто, как защитить кандидатскую, а я никак не могу заставить его написать отчет, чтобы убедиться, что он, в очередной раз, наврал в расчетах. Химии вообще не знает.

Все засмеялись, так как познания Кузьмы в химии в стенах медицинского университета были легендарны — он мог, посмотрев на кристаллы, определить их химический состав и процент примесей. Хотя для палеонтолога, которым Кузьма как раз и являлся, это не было настолько необычайным.

— Вот зря вы смеетесь. Терпение мое тоже пределы имеет.

Врачи скептически переглянулись — о границах терпения Федора все имели довольно смутное представление. Каждого из них Федор в свое время выручил из немалой беды, привез в Питер, выучил на врача, еще не раз выручал, и конца этому не предвиделось.

Кузя, кому, в основном, и адресовалась эта речь, только плечами пожал. Он-то знал не понаслышке, что границ Федино терпение не имеет, во всяком случае, не в обозримых Кузьмой пределах.

Часов в семь, когда уже окончательно рассвело, доев Кузину еду, врачи выползли из подвала на божий свет.

— Почему не хотите у меня поселиться? Трехэтажные хоромы стоят пустые, — в очередной раз риторически спросил Кузьма, подразумевая, конечно, Федора.

— А ездить к семи утра каждый день? — ответил Алексей.

— И что? Я-то езжу? — с самым слабым намеком раздражения в голосе спросил Кузя, так как ему было совершенно все равно, куда и как будет добираться Алексей, хоть к утру, хоть два раза в сутки.

— Ты — сутки через трое… — задумчиво ответил Михаил.

И они лениво потянулись к станции метро "Василеостровская", перебрасываясь короткими репликами. Федор шел позади всех, Кузя рядом с ним. Говорить не хотелось, но они и так все понимали с полуслова. На всегдашний вопрос Кузьмы Федор, как всегда, не ответил.

Большая коммунальная квартира, в которой жили Федор, его коллеги и Леня, из-за которого все сегодня сидели в лаборатории, располагалась почти в самом центре города — на Литейном проспекте, в двух кварталах от Невского. Собственно, "жил" там только Федор, все остальные "приходили в гости". Общежитие, где они все были прописаны, находилось у черта на куличиках, еще дальше даже, чем Петергофские хоромы Кузьмы. Вот и приходилось всем четверым ютиться на сорока метрах Федора Михайловича, благо никто из соседей не возражал против постоянного присутствия в квартире толковых врачей. Соседи Федору достались хорошие. Их было трое — две старушки — музейщицы и старичок — реставратор. Честно признаться, эти соседи и определили выбор Беляева, когда он выбирал себе жилье. На самом деле, всем в комнате Федора было не поместиться и, фактически, все "пришлецы" жили на общей кухне.