Читаем Топи онлайн бесплатно

Андре Жид

Топи

Моему другу Эжену Руару я посвятил эту сатиру ни о чем

Dic cur hic (Другая школа)

Les paludes

1895

Прежде чем объяснять мою книгу другим, я жду, что они сами объяснят ее мне. Объяснять ее заранее -- значит заранее сужать ее смысл; ибо если мы знаем, что намеревались сказать, нам не дано знать, только ли это сказано. Говоришь всегда больше, чем ЭТО. И особенно мне в ней интересно то, что я вложил в нее помимо воли, -- та доля бессознательного которую я назвал бы долей Божественного Провидения. Книга всегда плод сотрудничества, и тем выше книга ценится, чем меньше вложил в нее переписчик, чем больше участие в ней Бога. А посему давайте подождем отовсюду толкования о сути вещей; а от публики -- толкования наших творений. ЮБЕР

Вторник

К пяти часам на дворе посвежело; я закрыл окна и снова принялся писать.

В шесть часов пришел мой большой друг Юбер; он возвращался из манежа.

Он сказал:

-- Вот как! Ты работаешь?

Я ответил:

-- Я пишу "Топи".

-- Что это такое?

-- Книга.

-- Для меня?

-- Нет.

-- Чересчур ученая?..

-- Скучная.

о- Так зачем ее писать?

-- А иначе кто же ее напишет?

-- Опять исповеди?

-- На сей раз почти нет.

-- Тогда что же?

-- Садись.

И когда он сел:

-- Я прочел у Вергилия две строки:

Et tibi magna satis quamvis lapis omnia nudus

Limosoque palus obducat pascua junco*.

_______________

* Да и довольно с тебя, хоть пастбища все окружает

Камень нагой да камыш, растущий на иле болотном.

Вергилий. Буколики. М., "Художественная литература", 1979, с. 39 (пер. С. Шервинского). -- Здесь и далее прим. перев. _______________

Я перевел:

-- Это разговор пастуха с пастухом; один говорит другому, что хотя на его поле, конечно, многовато камней и болот, оно тем не менее его устраивает; он вполне им доволен и поэтому счастлив. Согласись, ничего умнее и не придумаешь, когда нельзя сменить поле...

Юбер ничего не ответил. Я продолжил:

-- "Топи" -- это история одного человека, который лишен возможности путешествовать; у Вергилия его зовут Титир; "Топи" -- это история человека, который, владея полем Титира, не хочет избавляться от него, а, напротив, вполне доволен своей судьбой; вот так...

Рассказываю:

-- В первый день он констатирует, что доволен своим полем, и размышляет, что же с ним делать? На второй день, рано поутру, когда над полем пролетает стая диких уток, он убивает четырех птиц и на ужин съедает двух, изжарив их на слабом огне из веток кустарника. На третий день он строит себе лачугу из тростника -- целое развлечение. На четвертый день он съедает двух оставшихся уток. На пятый день он разрушает свою лачугу и умудряется построить дом попросторней. На шестой день...

-- Хватит! -- сказал Юбер, -- я понял, дорогой друг, ты можешь писать. -- И он ушел.

Уже совсем стемнело. Я сложил бумаги. Я еще не обедал; я вышел из дому; к восьми часам я был у Анжель.

Анжель еще была за столом, доедая фрукты; я сел рядом и принялся очищать для нее апельсин. Принесли конфитюр, и, когда мы снова остались одни:

-- Что вы делали сегодня? -- осведомилась Анжель, готовя мне тартинку.

Мне не припомнилось никаких дел, и я ответил: "Ничего", но, тотчас сообразив, что этот неосмотрительный ответ потребует долгих объяснений, я вспомнил о визите и воскликнул: "Мой большой друг Юбер приходил ко мне в шесть часов!"

-- Он только что был здесь, -- вновь заговорила Анжель; и тут же соскользнула на наш старый спор: -- Он-то по крайней мере хоть что-то делает, -- сказала она. -- Хоть чем-то занимается.

Я уже говорил, что я-то не делал ничего; я разозлился: "Что? А что такого делает он?" -- спросил я... И ее понесло:

-- Много чего он делает... Прежде всего он ездит верхом... и потом, вы же хорошо знаете, он член четырех промышленных компаний; вместе со своим двоюродным братом руководит еще одной компанией, по страхованию от града, -я только что подписала страховку. Он посещает курсы популярной биологии и каждый вторник вечером сам выступает с публичными докладами. Он достаточно знает медицину, чтобы оказать помощь при несчастном случае. Юбер делает еще и не такое! Пять неимущих семей обязаны ему тем, что вообще сумели выжить; он устраивает рабочих, которым не хватает работы, к предпринимателям, которым не хватает рабочих. Больных детишек он направляет в деревню, в оздоровительные заведения. Чтобы обеспечить работой молодых незрячих людей, он создал мастерскую по набивке старых кресел соломой. Несомненно, по воскресеньям он охотится... А вы, что делаете вы?

-- Я, -- сказал я в некотором смущении, -- я пишу "Топи".

-- "Топи"? Что это такое? -- спросила она.

Мы закончили нашу трапезу; я возобновил разговор уже в салоне.

Когда оба мы оказались в углу у камина:

-- "Топи", -- начал я, -- это история одного холостяка, живущего в башне, окруженной болотами.

-- А! -- сказала она.

-- Его зовут Титир.

-- Гадкое имя.

-- Вовсе нет, -- возразил я, -- это же из Вергилия. Что до меня, то я не умею придумывать.

-- Почему холостяк?

-- О!.. Потому что так проще.

-- И это все?

-- Нет, я рассказываю, что он делает.

-- И что же он делает?

-- Он осматривает болота...

-- Зачем вы пишете? -- спросила она после небольшой паузы.

-- Я? Я не знаю, да, наверно, затем, чтобы что-то делать.

-- Прочтите мне это, -- сказала Анжель.

-- Как вам будет угодно. У меня как раз с собой четыре или пять листочков. -- Я тотчас извлек их из кармана и прочел как можно более вяло: ДНЕВНИК ТИТИРА, ИЛИ "ТОПИ"

Лишь голову приподнимешь слегка -- в окне виден сад, которого я еще не успел как следует рассмотреть; справа -- дерево, с которого облетают листья; дальше, за садом, равнина; слева -- пруд, о котором я еще скажу.

Еще недавно в саду цвели мальвы и водосборы, но из-за моей нерадивости все теперь тут страшно заросло; со стороны пруда на сад наступали камыши и мхи; тропинки исчезли в траве; для прогулок уцелела только большая аллея, проложенная от дома до равнины, и как-то раз я решил по ней пройтись. Вечером лесное зверье пересекает аллею, чтобы напиться воды из пруда; в сумерках я различаю только серые силуэты, а так как вскоре наступает ночь, то кажется, что звери никогда не возвращаются с водопоя.

-- На меня все это нагнало прямо-таки страху, -- сказала Анжель, -однако продолжайте -- это написано очень хорошо.

От усилия, которого потребовало от меня это чтение, я чересчур напрягся.

-- О, это почти все, -- сказал я ей, -- дальше у меня не написано.

-- Так прочтите ваши заметки, -- вскричала она, -- это всегда самое интересное! По ним куда лучше видишь, что хочет автор сказать, чем потом он сам напишет об этом.

Тогда я продолжил -- даже не пытаясь скрыть своего огорчения и, хуже того, стараясь придать каждой фразе незаконченный вид:

Из окна своей башни Титир может удить рыбу... -- Вот видите, это всего лишь заметки...

-- Да продолжайте же!

Скучное ожидание клева; нехватка наживки, увеличение количества удочек (символ) -- по необходимости он ничего не может поймать.

-- Почему?

-- Ради правды символа.

-- Ну а если он в конце концов что-нибудь поймает?

-- Тогда это будет другой символ и другая правда.

-- Да никакой правды тут нет, вы подстраиваете факты так, как вам самому хочется.

-- Я подстраиваю факты таким образом, чтобы они выглядели скорей правдоподобно, чем реально; слишком сложно вам сразу все объяснить, но нужно быть уверенным в том, что события и характеры связаны друг с другом; в этом-то и секрет хороших романов; все, что происходит с нами, не может предназначаться другому. У Юбера тут уже был бы потрясающий улов! А у Титира даже не клюет: в этом психологическая правда.

-- Ну ладно, продолжайте.

Под водой все те же береговые мхи. Неясность отражений; водоросли; плавает рыба. Говоря о рыбе, стараться не называть ее "непроницаемое изумление".

-- Еще бы! Но все же, с какой стати эта запись?

-- Потому что мой друг Гермоген уже зовет так карпов.

-- Я не нахожу это выражение удачным.

-- Тем хуже. Так я продолжу?

-- Да, прошу вас, ваши заметки очень интересны.

На рассвете Титир замечает белые шишки, усеявшие равнину; соляные копи. Он выходит из дому посмотреть, что там делается. Несуществующий пейзаж; очень узкие насыпи между двумя солончаками. Поразительная белизна соляных бункеров (символ); это лучше всего заметно именно в тумане; темные очки, предохраняющие глаза рабочих.

Титир сует горсть соли в карман и возвращается в свою башню.

-- Это все.

-- Все?

-- Все, что я написал.

-- Боюсь, что ваша история может показаться немного скучной, -- сказала Анжель.

Нависла продолжительная тишина -- и тогда я воскликнул с чувством: "Анжель, Анжель, умоляю вас, когда же вы поймете, что такое сюжет книги? Это то чувство, которое в конечном счете осталось у меня от жизни, его-то я и хочу выразить: скука, суета, однообразие -- мне-то все равно, ибо я пишу "Топи", -- но Титир ведь вообще ничего не делает; уверяю вас, Анжель, наши жизни намного тусклей и ничтожней".

-- Но я-то так не считаю, -- сказала Анжель.

-- Лишь потому, что вы об этом не думаете. Это и есть сюжет моей книги; нельзя сказать, чтобы Титир был недоволен своей жизнью; ему доставляет удовольствие созерцать болота; стоит перемениться погоде, как меняются и они, -- ну а теперь взгляните-ка на себя! Взгляните на вашу жизнь! Сколько времени вы живете в этой комнате? -- Квартплата! Квартплата! И ведь вы не одна! Окна на улицу, окна во двор; видишь перед собой только стены или других людей, которые смотрят на тебя... Или вот я сейчас обругаю ваше платье -- уверены ли вы, что после этого мы сможем друг друга любить?

-- Девять часов, -- сказала она, -- сегодня вечером Юбер устраивает чтение, извольте же меня отпустить.

-- Что он будет читать? -- спросил я машинально.

-- Уж будьте уверены, не "Топи"!

Она ушла.

Возвратившись к себе, я попробовал переложить на стихи начало "Топей" -- получилось четверостишие:

Лишь голову приподнимешь слегка -

В окне что зимой, что летом:

Поляна среди леска,

В вечную грусть одета.

После этого я заснул, и так закончился мой день. АНЖЕЛЬ

Среда

Вести записную книжку; расписывать по дням, что необходимо сделать за неделю, чтобы как можно разумней распорядиться своим временем. Все дела решаешь сам; когда они намечены заранее и по возможности строго, это дает уверенность в том, что по утрам ты нисколько не зависишь от погоды. Из своей записной книжки я черпаю чувство долга; я расписываю свои дела на неделю вперед, чтобы иметь достаточно времени забыть о них и потом делать себе сюрпризы, что при моем образе жизни необходимо; таким образом, я каждый вечер засыпаю перед неизвестным для меня завтра, которое, однако же, мною уже предрешено.

Моя записная книжка разделена на две части: на одной странице я намечаю, что должен сделать, на другой каждый вечер подвожу итог, что успел сделать. Затем я сравниваю; я вычитаю, и то, что я не сделал, дефицит, становится тем, что мне надлежало сделать. Я переношу эти дела на декабрь, и это укрепляет меня морально. Вот так и в это утро напротив пометки: "Постараться встать в шесть часов", я написал: "Встал в семь" -- и тут же примечание в скобках: "Непредвиденный срыв". Далее в записной книжке следовали другие пометки:

"Написать Густаву и Леону.

Удивиться, если не будет письма от Жюля.

Повидать Гонтрана.

Подумать об индивидуальности Ришара.

Обеспокоиться насчет отношений Юбера и Анжель.

Постараться найти время сходить в Ботанический сад; изучить там разновидности рдестов для "Топей".

Провести вечер у Анжель".

И наконец, следующая мысль (я записываю одну такую мысль накануне каждого следующего дня; по ним можно судить, было мне грустно или весело):

"Есть вещи, которые приходится проделывать заново каждый день, просто потому, что ничего другого не остается; в них нет ни прогресса, ни даже движения -- и, однако, нельзя же не делать ничего... Если рассматривать это как движение во времени и пространстве, то похоже на метания зверя по клетке и на приливы и отливы. Вспоминаю, что эта идея пришла мне в голову при веди ресторана на террасе, где официанты приносили и уносили блюда". -- Пониже я сделал пометку: "Подойдет для "Топей"". И я приготовился подумать об индивидуальности Ришара. В маленьком бюро я держу свои размышления и эпизоды из жизни нескольких моих лучших друзей; на каждого по ящичку; я вынул пачку бумаг и стал читать: РИШАР

Страница I.

Превосходный человек; полностью заслуживает мое уважение.

Страница II.

Ценой неимоверного прилежания смог вырваться из ужасающей нищеты, настигшей его после смерти родителей. Жива еще его бабушка; он окружил ее благоговейной и нежной заботой, какой часто вознаграждают старость; однако вот уже много лет назад она впала в детство. Из сострадания он женился на женщине еще более бедной, чем он сам, и своей преданностью сделал ее счастливой. Четверо детей. Я крестный отец хромой девочки.

Страница III.

Ришар испытывал глубочайшее уважение к моему отцу; он самый надежный среди моих друзей. Он убежден, что прекрасно знает меня, хотя никогда не читает того, что я пишу; именно он дает мне возможность писать "Топи"; когда я думаю о Титире, я думаю о нем; я хотел бы вообще его не знать.

Анжель и он не знакомы друг с другом; вряд ли бы они смогли друг друга понять.

Страница IV.

Я имею несчастье пользоваться слишком большим уважением Ришара; вот почему я не осмеливаюсь что-либо предпринять. Не так-то просто избавиться от уважения, к которому вы сами не перестали испытывать привязанность. Не однажды Ришар растроганно уверял меня, что я не способен на дурной поступок, вот это-то и удерживает меня от желания порой что-то сделать. Ришар очень ценит во мне эту пассивность, утверждающую меня на путях добродетели, куда толкнули меня и другие, ему подобные. Он часто называет добродетелью смирение, потому что оно очень подходит для бедных.

Страница V.

Целый день работа в бюро; вечером с журналом в руках Ришар усаживается рядом с женой и заводит разговор со мной. "Видели ли вы, -- спрашивает он, -- новую пьесу Пайрона?" Он всегда в курсе всего. "Хотите взглянуть на новых горилл?" -- спрашивает он, узнав, что я отправляюсь в Ботанический сад. Ришар принимает меня за большого ребенка; для меня это невыносимо; все, что я делаю, ему кажется несерьезным; я ему расскажу о "Топях".

Страница VI.

Его жену зовут Урсула.

Я взял страницу VII и написал:

"Любая карьера, если она не дарит душевного удовлетворения, ужасна, -любая, не приносящая ничего, кроме денег, -- и столь ничтожных, что ее приходится начинать сызнова каждый день. Топтание на месте! Придет смерть, а что они сделали? Только место занимали. Причем я уверен: и место-то было такое же ничтожное, как они сами!" Мне это все равно, ибо я пишу "Топи", но в противном случае мне пришлось бы думать о себе так же, как о них. В самом деле, необходимо стремиться сделать наше существование хоть немного разнообразней.