Читаем Томас М Диш онлайн бесплатно

Чарльз Плэтт

Томас М.Диш

Настоящая беседа с Томасом Дишем была опубликована в сборнике интервью Чарльза Плэтта Создатели грез: Необыкновенные люди, которые пишут научную фантастику [Dream Makers: The Uncommon People Who Write Science Fiction, 1980]. Печатается в полном виде, без сокращений.

Copyright (C) 1980 by Charles Platt. Публикуется с разрешения автора и ЛИА "БАЗИАТ".

Д.Старков, перевод, 1993. А.Чертков, редакторская версия, 1993.

OCR spellchecked by Alexandr V. Rudenko (22 червня 2001 р.)

Нью-Йорк -- город контрастов! Вот, например, иду я по Четырнадцатой улице мимо современного, из стекла и бетона, здания Новой Аспирантуры. Там сегодня замечательная выставка -- сюрреалистической пейзажной фотографии,-однако окна постоянно наглухо занавешены, ибо тут же, подле этих зеркальных стекол, тянется грязный тротуар Филт-сити -- царство горьких пьяниц, игроков в "три листика", оборванных женщин, увешанных хозяйственными сумками и бормочущих непристойности, да наркоманов, дремлющих вповалку под пожарными гидрантами. На Четырнадцатой всегда полно пуэрториканцев, торгующих тайваньскими товарами. И какими товарами! В лавчонках, таких же разукрашенных и непостоянных, как и бушующий за их окнами дешевый карнавал, грудами навалены пластмассовые тарелки и вазоны, пластмассовые игрушки, пластмассовые цветы и фрукты, пластмассовые распятия, пластмассовые украшения, пластмассовые штаны и куртки -- все это, разумеется, всех мыслимых и немыслимых цветов. Возле лавчонок -- черномазые щеголи в сутенерских шляпчонках и темных очках; торгуют вразнос кожаными ремнями, розовыми и оранжевыми париками, африканскими гребнями... Вот сумасшедший старик продает гигантские воздушные шары... А вот уличные продавцы кебаба катят свою алюминиевую тележку с пылающими древесными углями... Пестрый здесь народец, одним словом. Пробиваюсь дальше, сквозь неумолчный грохот музыки диско и гудки автомобилей; там, за "Банко Популяр", под сенью Клейна,-- Юнион-Сквер. Полупочтенный универмаг Клейна, не выдержав конкуренции с местными торговцами, уже который год пустует, однако его чуть наклонный фасад по-прежнему нависает над площадью символом повальной нищеты здешних мест. А вот, наконец, и сама площадь! Вот она, братцы, наконец-то я здесь, мои хорошие! Я все же добрался сюда, мимо всех здешних притонов с "райской пыльцой", гашишем, кокой, ЛСД, сквозь весь этот "шлеп", "кислятинку", "гонку", "ржачку", валиум, секонал и элавил!

Юнион-Сквер, конечно, не везде такова. Однажды Майкл Муркок сказал мне, что названа площадь так потому, что именно в этом месте произошло последнее крупное сражение в войне между Севером и Югом. Я, дурак, и поверил. На самом деле название площади связано с американским профсоюзным движением. В этих старых, солидных зданиях и по сей день располагаются штаб-квартиры многих тред-юнионов, а возле зданий прогуливаются старые, солидные мужчины -обороняясь от спешащих на ленч толп, они одаривают свирепыми взглядами попрошаек и праздных шатунов, у каждого из которых в одной руке бутылка вина в бумажном пакете, время от времени подносимая ко рту, а в другой -переносной "Панасоник-стерео", исторгающий во всю свою двадцативаттную мощь -- диско! диско!! диско!!!

С первого взгляда кажется странным, что именно в таком месте проживает писатель-фантаст, известный своим вкусом, утонченностью и вообще принадлежностью к интеллектуальной элите. Он переехал в дом, которому недавно сменили коммерческий статус на жилой. Вообще-то Юнион-Сквер находится на окраине Челси; этот район предполагается превратить в новый Сохо -- то есть, теоретически, призвать сюда писателей и художников, привести старые постройки в божеский вид, по окончании переделки закрутить рекламную кампанию, чтобы владельцы художественных галерей толпами побежали в этот район, который, таким образом, станет богатым и респектабельным.

Но пока что это все -- в теории, дом же этот, шестнадцатиэтажный, выстроенный в начале века, еще недавно бывший местопребыванием множества контор -- лишь один из аванпостов, ожидающих отважных пионеров. Человек в униформе впустил меня в подъезд, в лифте я поднялся на одиннадцатый этаж, а затем попал в длинный коридор, лишь совсем недавно отделанный чистыми пластиковыми плитками. Немного времени прошло, а пластик уже изукрашен надписями, однако надписями высшего класса. То были послания социально-просвещенных съемщиков владельцу здания: "Мистер Эллис -обирала!", "А квартплатка-то нынче кусается!" Затем я достиг стальной двери, небрежно выкрашенной "Латекс-Уайт", краской из тех, что реагируют на любое прикосновение, а затем ужасно не хотят с вами расставаться. Тем не менее, звонка не было, так что волей-нс-волей пришлось барабанить в дверь, однако, к счастью, это было именно то место, где проживал Томас Диш.

Относил мне сам мистер Диш. Изрядного роста, добродушный, вежливый и очень гостеприимный. Он впустил меня внутрь -- да, вот это действительно жилище человека со вкусом! Новый толстый ковер, новый диван и драпри, и замечательное старинное "шведское бюро" красного дерева. А из окон не видно Юнион-Сквер: ока со всеми своими притонами и торговцами кайфом, осталась далеко внизу. Прекрасно! Вдобавок -- у мистера Диша оказался богатый выбор закусок и напитков для подкрепления сил! Конечно, выбор сей не так поражал разнообразием, как в лавчонках аборигенов Юнион-Сквер, однако угощение было предложено с гораздо большей приязнью и любезностью.

Нью-Йорк, город контрастов, известен также непомерной квартплатой. Поэтому даже те, у кого дела относительно в порядке -- даже признанный, пользующийся успехом писатель на четвергом десятке,-- не могут разрешить проблему нежелательных соседей. Впрочем, Томасу Дишу приходилось в жизни странствовать по таким местам, что он давно выучился жить где угодно и не обращать внимания на окружающие мерзопакости. Такой уж у него характер -- он везде как дома, никогда не смущается и не чувствует себя не на своем месте -- то есть, окружающая обстановка его не слишком волнует. Может, из-за роста, а может, из-за умения держаться, он всегда прекрасно вписывается в окружающий мир, но в то же время несколько отстранен -- это у него получается здорово.

То же самое -- и в творчестве. Он странствует по всем без исключения жанрам: тут и поэзия, и фантастика, публицистика, киносценарии, детективы, историческая проза... И в любом жанре он демонстрирует полнейшее самообладание: никогда не смущается и не чувствует себя не на своем месте. Никогда но изменяет ему умение держаться...

Возьмем, к примеру, его вылазки в жанр научной фантастики. В "гетто" для фантастов он провел несколько лет. Он везде больше гость, чем хозяин: вроде бы здешний, и все же -- как бы в сторонке и в будущее глядит собственным своим, с хитринкой, взглядом. Долгожителям гетто -- чистым фантастам и их поклонникам -- не всегда было удобно с Дишем: некоторые из них чувствовали постоянный дискомфорт по соседству с этаким элегантным эстетом, "исследующим" окружение и использующим эту дешевую ночлежку ради собственных непонятных надобностей.

Это наглядно иллюстрирует история с первым романом Диша. Любители фантастики сразу же отнесли его в разряд повествований о "нашествии на Землю" -- к уэллсовской Войне миров и тысячам подобных произведений. Только в одном была заминка: во всех остальных случаях земляне сокрушали врага и торжествовали победу. В романе же Диша -- с ободряющим названием Геноцид -Земля побеждена, и пришельцы уничтожают всех. Похоже, Диш жестоко посмеялся над самыми сокровенными традициями фантастического жанра!

Конечно, сам он относится к этим традициям неоднозначно.

-- В эстетическом плане меня всегда коробило от того, что гигантская -вроде колесницы Джаггернаута -- мощь пришельцев в конце концов неизменно шлепалась на задницу, будто клоун в цирке. По-моему, будет гораздо интереснее, если прямо и честно сказать, что такой передряги человечество не выдержит. Идея нашествия на деле поражает своим размахом, тогда как ее все чаще и чаще отбрасывают в разряд давно затертых. Мне захотелось написать книгу, в конце которой читателю будет не до самолюбования.

В кругу фантастов идеи Диша насчет "самолюбования" были признаны депрессивными, и даже хуже того -- пессимистическими. На это он говорит:

-- Ну, что же это за критика -- обвинения в пессимизме? Можно назвать сколько угодно писателей, которые в действительности были глубокими пессимистами, однако их труды оцениваются весьма высоко. Так что пессимизм -- не предмет для критики. Обычно такое высказывание просто означает, что моя моральная позиция не подходит тому, кто читает мою книгу. То есть, мое отношение к жизни приводит неминуемо к таким вопросам, которые он просто не готов обсуждать. Например, тот факт, что человек смертен, или что любовь не бывает вечной. Наверное, дело в том, что мое воображение заходит гораздо дальше, чем его; его взгляд на жизнь гораздо более ограничен, чем мой.

Подобные высказывания навлекли на Диша еще одно обвинение -- он, дескать, строит из себя интеллектуала.

-- Но я никогда в своем интеллекте и не сомневался,-- с присущим ему остроумием отвечает Диш,-- Зачем же мне "строить из себя интеллектуала"? Я пишу вовсе не для того, чтобы стать "членом клуба". И враждебности к читателям вовсе не испытываю -- на деле я люблю их; поэтому и излагаю читателю то, что понравилось бы в первую очередь мне самому, и осуждаю перед его лицом то, что сам осудил бы. Знаете, любой писатель, работающий на читателя с заведомым недостатком вкуса либо ума... В общем, ему это достоинств не прибавляет.

Итак, Диш всегда пишет на том уровне, который удовлетворил бы в первую очередь его самого. В результате -- постоянное недопонимание со стороны читателей фантастики. Его роман 334 -- описание мрачного будущего Америки -читателям понравился еще меньше, чем Геноцид, и был осужден за излишнюю депрессивность и даже -- нигилизм

-- Что ж, нигилизм -- теперь слово ругательное, ведь люди давно отбросили его, как "ошибку" и "неправильность",-- отвечает Диш. -- Это одно из любимых словечек Эгнью[1]. Эгнью полюбил его, потому что оно означает людей, ни во что не верящих и, следовательно, подлежащих безоговорочному осуждению. Но тут возникает вопрос: во что же веруешь ты сам? В бога? А что есть Бог? Ты видел Его хоть раз? Беседовал? Когда меня называют нигилистом, я хотел бы послушать, о чем же беседовали с Иисусом эти господа. Пока не узнаю, буду твердо убежден, что мы с ними -- вовсе не братья по духу.

И о самом романе 334:

-- Наверное, я заставляю страдать некоторых читателей, показывая им мир с масштабными, неразрешимыми проблемами вроде смерти либо налогов. Пусть даже наша система всеобщего благосостояния вовсе не напоминает некоторых тоталитарных чудовищ, заставляющих призывать к борьбе за свободу угнетенных масс. Тем не менее, радикальные решения ни в литературе, ни в жизни не могут проходить безболезненно. Почти вся научная фантacтикa рисует нам миры, где социальные преобразования -- с помощью простого символического бунта -проделывает некий сказочный герой. Однако в реальном мире такого быть не может, а потому нет никаких оснований считать, что будущее наше будет таким уж безоблачным.

Но говорит ли это за то, что вся фантастика должна неукоснительно отражать реальности сегодняшнего дня?

-- Я не утверждаю, что каждый писатель обязательно должен быть реалистом. Но ведь если ты говоришь о каких-то этических нормах, то ты просто обязан подчинять этим нормам свое воображение,-- да и мир обязан воспринимать во всей его полноте и сложности, Я всегда ищу в искусстве либо иронию, либо просто толику здравого смысла: я не желаю выслушивать красивую ложь в адрес нашей с вами жизни.

На это я замечаю, что если читатель хочет хотя бы на время освободиться от тягот повседневной жизни, то это не так уж и страшно.

-- Люди, которые этого хотят, очень часто получают то, что им требуется, и не могут пожаловаться, на недостаток такого рода литературы. Конечно, никто не запрещает писателям обрабатывать нравственно простой материал, однако после них и не остается ничего, кроме нравственной упрощенности. Лично мне тот же писатель был бы гораздо интереснее, если б работал над нравственно сложным материалом. Читатели, бегущие от действительности, желают, чтобы книга кончалась полной победой главного героя -- и чтоб никаких там двояких толкований. Хотелось бы думать, что вам такое не по вкусу. Лично я не знаю ни одного человека, одержавшего в жизни полную победу; знаю лишь людей, живущих более или менее неплохо. Литература, не ставящая перед собой задач отражения человека -- так честно, нелицеприятно и активно, как только это возможно -- всегда меньше самого человека, А раз так -- для чего она вообще нужна?

Том Диш родился в 1940 году в Айове, а рос в штате Миннесота -- вначале в Миннеаполисе и Сент-Поле ("На меня, подростка, они тогда производили впечатление больших городов"), а затем -- в сменявшихся друг за другом маленьких городишках.

-- До середины четвертого класса я ходил в сельскую школу, состоявшую всего из двух комнат, а уж закончил четвертый после переезда в Файрмонт, штат Миннесота,-- в "кукурузном поясе".

Писать он начал уже в девять лет.

-- Я заполнял пятицентовые блокноты хитроумными научно-фантастическими историями, содранными с одного из азимовских детективных рассказов о роботах. Если бы сейчас удалое" эти блокноты отыскать, сходство просто ошеломило бы вас. Но я думаю, моя писанина и тогда отличалась живостью и красочностью.

Том Диш довольно смеется.

-- Помню, как-то в десятом классе я разговаривал с моим преподавателем английского -- учителя английского всегда ко мне благоволили, и я мог доверительно беседовать с ними,-- обсуждая с ним два возможных варианта развития моей дальнейшей жизни. Первый -- поселиться в одном из небольших городков, стать на стезю добродетели и гражданского долга (не помню точно, в чем это должно было выражаться), а второй -- отправиться в Нью-Йорк и творить.

-- Окончив среднюю школу, я прошел в государственном центре занятости несколько тестов и получил первую в жизни работу -- практиканта-чертежника по стальным конструкциям в компании "Ю.С.Стил". Но тем же летом, как только накопил достаточно денег для поездки в Нью-Йорк, бросил ее. А уже в Нью-Йорке получил место клерка на самом маленьком жалованьи...