Читаем Сочинения в двух томах. том 2 онлайн бесплатно
Сочинения в двух томах. том 2
Клод Фаррер (псевдоним, наст, имя Фредерик Шарль Эдуар Баргон, 1876–1957) — один из интереснейших европейских писателей XX века. Во второй том Сочинений вошли романы «Душа Востока», «Похоронный марш», «Тома-Ягненок (Корсар)», «Рыцарь свободного моря (Корсар)», а также рассказы: «Манон», «Японская кукла», «Высокая стена», «Когда руки грубеют…», «Дар Астарты».
Приключения / Исторические приключения / Морские приключенияРоман.
Перед высокой бамбуковой оградой, окаймлявшей левую сторону дороги, курума остановилась, и курумайа, человек-лошадь, опустил на землю легкие оглобли. И Фельз — Жан-Франсуа Фельз, член Французской Академии вышел из колясочки.
— Yorisaka koshakou?1 — спросил он, не слишком уверенный в том, что был понят, когда, садясь в повозку, пробормотал выученный наизусть адрес: «К маркизу Иорисака, на его виллу, на горе Цапли, около большого храма O-Сува, над Нагасаки…»
Но курумайа склонился с выражением величайшего почтения.
— Saio degosaimas!2 — подтвердил он.
И Фельз, поняв этот вежливый оборот речи, к которому японцы не часто прибегают в обращении с варварами, вспомнил о почете, с каким до сих пор Япония относилась к своей былой аристократии. Нет больше
Жан-Франсуа Фельз постучал в дверь виллы. Японская служанка, красиво одетая в платье с широким поясом, открыла дверь и почти упала на четвереньки перед посетителем.
— Yorisaka Koshaku fidjin? — произнес Фельз, спрашивая на этот раз не маркиза, а его супругу.
На это служанка ответила фразой, которой Фельз не понял, но смысл которой, очевидно, соответствовал европейскому: «Госпожа принимает».
Жан-Франсуа Фельз подал свою карточку и последовал через двор за мелко семенившей японкой.
Этот двор был почти квадратным, несколько растянутым в ширину; идти приходилось по гравию из маленьких черных камешков, гладких и сверкающих, как мраморные шарики. Фельз, удивленный, нагнулся и поднял один из них. Можно было поверить, что их моют каждое утро мылом и горячей водой!
Деревянный дом, широкий и низкий, был окаймлен верандой, покоившейся на простых отполированных сваях. Между двумя из этих сельских колонн открывалась дверь, и от самого порога виднелась безупречная белизна циновок.
Фельз, знакомый с обычаями, собрался на веранде снять обувь. Но служанка, опять упавшая перед ним, воспрепятствовала ему…
— Ах, вот как! — пробормотал удивленный Фельз. — У японской маркизы не снимают обуви?
Несколько разочарованный в своих экзотических ожиданиях он ограничился тем, что снял свою шляпу из светлого фетра, с широкими полями, которая придавала вандейковский оттенок его вдохновенной седеющей голове художника. И вошел в салон маркизы Иорисака.
…Будуар парижанки, очень элегантный, очень модный, который показался бы банальным всюду, кроме этого места, удаленного на три тысячи миль от равнины Монсо. Ничто не говорило в нем об Японии. Даже циновки, национальные
В третий раз маленькая служанка исполнила свой реверанс на четвереньках и потом скрылась, оставив Фельза в одиночестве.
Фельз прошел шага два вперед, взглянул направо, налево и воскликнул возмущенно:
— Черт дери! Стоит ли быть Сыновьями Хокусай и Утамаро, внуками великого Сесшу!.. Раса, породившая Никко и Киото, раса, покрывшая дворцами и храмами дикую землю айносов, создавшая целиком новую архитектуру, скульптуру и живопись! Стоило ли иметь счастье прожить десять веков в самом блистательном уединении, вне всяких деспотических влияний, кастрировавших нашу западную самобытность, свободными от ига Египта и Эллады! Стоило ли иметь заслоном от Европы непроницаемый Китай и Конфуция — сторожевым псом от Платона! Да, стоило ли!.. Чтобы в конце концов впасть в обезьянничание и плагиаты, чтобы кончить здесь, в этой клетке, созданной специально для глупейших попугаев Парижа или Лондона, Нью-Йорка или Чикаго…
Он вдруг остановился. Одна мысль внезапно пришла ему в голову. Он подошел к окну, раздвинул занавесочку…
И он увидел сквозь стекло, у ног своих, японский сад.
Настоящий японский сад: маленький четырехугольник, длиной в десять метров, шириной в пятнадцать, придавленный к дому тремя очень высокими стенами; четырехугольник, в котором видны были горы и долины, леса, водопад, поток, пещеры и озеро. Деревья были, конечно, те карликовые кедры, вышиной с хлебный колос, которые умеют выгонять, как следует, одни только японские садовники, или же крохотные вишни, в полном цвету, как того требовало время года, потому что было пятнадцатое апреля; горы были не выше кротовых куч, но искусный грим придавал им вид скалистых кряжей; а озеро — банка с красными рыбками, окруженная для правдоподобия живописными берегами, цветущими и скалистыми.
Фельз, пораженный, широко раскрыл глаза. Прежде всего в нем заговорил художник.
— Не удивительно, что с такими садами… эти люди, способные на чудеса в рисунке и красках, всегда сбивались на совершенно фантастическую перспективу!
Он рассматривал странные силуэты маленьких скал и крохотных деревьев в ракурсе, как бы с птичьего полета.
Но вскоре он пожал плечами. Этот сад — не в счет! Он казался призраком, тенью былой Японии, уничтоженной, изгнанной волей современных японцев…
И все же, когда он глядел поверх стен, когда он взором спускался по склону горы Цапли, любуясь далеким видом, холмами, богато украшенными камфарными деревьями и белоснежными вишнями, храмами на вершинах холмов, деревьями на их склонах, городом на берегу залива, коричневым и синеватым, бесчисленные дома которого убегали по побережью до смутного силуэта далекого леса, — о, тогда он не мог согласиться с тем, что былая Япония уничтожена и изгнана… потому что и город, и деревни, и храмы, и холмы носили неизгладимую печать древности и напоминали до полной иллюзии какую-нибудь старинную гравюру времен древних Шогунов, какое-нибудь тонкое и подробное
Фельз молчаливо и долго рассматривал пейзаж, потом повернулся к будуару. Контраст резко бил в глаза. По обе стороны стекла противостояли друг другу крайняя Азия, еще не покоренная, и вторгающийся крайний Запад…
«Да! — подумал Фельз. — Быть может, не солдаты Линевича и не корабли Рождественского угрожают сейчас Японской цивилизации… а вот скорее это… мирное нашествие… белая опасность».
Он готов был пуститься в подобные размышления, как вдруг тонкий голос, певучий и странный, но нежный, говорящий по-французски без малейшего акцента, прервал его:
— О, дорогой мэтр!.. Как мне стыдно, что я заставила вас так долго ждать!..
Маркиза Иорисака вошла и протянула руку для поцелуя.
Жан-Франсуа Фельз считал себя философом. И, быть может, он и был им в действительности, конечно, настолько, насколько может быть философом человек Запада. Без всякого усилия он усваивал во время своих прогулок по свету обычаи, нравы и даже костюмы тех народов, которые он посещал… Сейчас вот, у дверей дома, он хотел разуться, согласно с японской вежливостью. Но теперь, в этом французском салоне, где раздавался французский язык, экзотизму, само собой разумеется, не было места.
Поэтому Жан-Франсуа склонился, как сделал бы и в Париже, и поцеловал протянутую ему руку.
Потом, глазами художника, быстрыми и пронизывающими, он оглядел хозяйку дома.
На маркизе Иорисака было платье от Дусэ, Калло или Ворта, это прежде всего бросалось в глаза, потому что это платье, изящное, хорошо сшитое, но задуманное европейцем для европейских женщин, принимало на хрупкой и стройной японке совершенно особенный вид и размеры, — подобно очень широкой золоченой раме вокруг акварели величиной с ладонь. В довершении всего маркиза Иорисака была причесана противно традиции: ни напомаженной, блестящей челки, ни широких бандо, обрамляющих все лицо; вместо всего этого — удлиненный шиньон, оттягивающий назад всю прическу, так что голова, лишенная классического тюрбана, цвета черного дерева, казалась маленькой и круглой, как голова куклы.
Была ли она красива? Фельз, художник, влюбленный в женскую красоту, не без тревоги задавал себе этот вопрос… Красива ли маркиза Иорисака? Европеец назвал бы ее скорее уродливой из-за слишком узких глаз, оттянутых к вискам, похожих на две косые щелочки; из-за ее слишком тонкой шеи; из-за бело-розовой поверхности ее слишком больших щек, накрашенных и напудренных свыше меры. Но японцу Иорисака должна была казаться красавицей. И где бы то ни было, в Европе или в Азии, в равной мере нельзя было не почувствовать странного очарования, исходящего от этого маленького существа, презрительного и ласкового, детского и мистического, с медленными жестами, задумчивым лбом и приторной гримаской, которое казалось, то идолом, то игрушкой… Что из двух?
Он поцеловал маленькую ручку, будто выточенную из желтой слоновой кости. И, отказываясь сесть первым, сказал:
— Сударыня, умоляю вас не извиняться… Мне не пришлось ждать достаточно для того, чтобы как следует полюбоваться вашим салоном и садом…
Маркиза Иорисака подняла руку, как бы для того, чтобы защититься от комплимента:
— О, дорогой мэтр!.. Вы смеетесь, вы смеетесь! Наши бедные садики так смешны, и мы это знаем!.. Что же касается до салона, то ваша похвала относится к моему мужу: это он обставил всю виллу, прежде чем привез меня… Потому что, вы ведь знаете, мы здесь не у себя дома: наш дом в Токио… Но Токио так далеко от Сасебо, что флотские офицеры не могут ездить туда в отпуск. Поэтому…
— А! — сказал Фельз. — Маркиз Иорисака служит в Сасебо?
— Ну, да. Разве он не сказал вам этого вчера?.. Когда он был у вас с визитом на борту «Yseult»?.. Его броненосец чинится в арсенале… Кажется, что так… Я не уверена, потому что этих вещей не рассказывают женщинам. Кстати, по поводу вчерашнего, я еще не поблагодарила вас, дорогой мэтр! Это так любезно с вашей стороны — согласиться писать этот портрет… Мы вполне сознавали, что неудобно ловить вас на этой яхте, где вы все же не вполне дома… Мой муж едва посмел… И какой портрет! Портрет такого маленького существа, как я, написанный таким мастером, как вы!.. Я буду ужасно гордиться. Подумайте только! Ведь правда, вы ни разу не писали японку? Ни разу до сих пор? Значит я буду первой женщиной в империи, которая будет обладать портретом, подписанным Жаном-Франсуа Фельзом.
Она захлопала в ладоши, как ребенок. Потом продолжала:
— Меня особенно радует мысль, что благодаря вам мой муж сможет некоторым образом иметь меня подле себя, в своей каюте на корабле… Портрет ведь это, не правда ли, почти двойник? Таким образом, мой двойник уплывает в море и, может быть, будет присутствовать при боях, потому что сообщают, что русский флот в прошлую субботу прошел мимо Сингапура.
— Бог мой! — воскликнул, смеясь, Фельз. — Вот портрет, который придется писать в героическом стиле!.. Но я не знал, что маркизу Иорисака придется так скоро вернуться на театр военных действий… И я тем более понимаю его желание увезти с собой, как вы изволили выразиться, ваш двойник.
Маленький рот, подкрашенный густым кармином, отчего казался еще меньше, полуоткрылся для легкого смеха, довольно неожиданного и — характерно японского:
— О, я знаю, что это несколько необычное желание… В Японии не принято показывать, что влюблен в свою жену… Но маркиз и я, мы так долго жили в Европе, что стали совсем европейцами…
— Это правда, — сказал Фельз. — Я помню: маркиз был морским атташе в Париже…
— Целых четыре года… Первые четыре года брачной жизни… Мы вернулись только к концу позапрошлой осени, как раз к объявлению войны… Я еще была в Париже во время салона девятьсот третьего года… И я так любовалась на этой выставке вашей «Азиадэ»!..
Фельз поклонился с скрытой усмешкой:
— Это, глядя на «Азиадэ», вы почувствовали желание иметь портрет, написанный мной?
Японский смех опять пробежал по накрашенным губкам, но на этот раз он закончился парижской гримаской:
— О, дорогой мэтр! Вы опять смеетесь надо мной! Конечно, нет, я не хотела бы походить на эту красивую дикарку, которую вы написали в ее необычайном костюме, плачущую, как безумная, с застывшим взглядом…
— …Направленным на дверь, в которую кто-то ушел…
— А? Что ж, в конце концов, это не портрет! Но ведь я видела и ваши портреты… госпожи Мэри Гарден, герцогини версальской и, в особенности, прекрасной мистрис Хоклей…
— А в особенности — этот последний?
— Да… О, я, конечно, не предвидела, что вы в один прекрасный день прибудете в Нагасаки на яхте этой дамы… Но ее портрет был так прекрасен! Я его в особенности предпочитала другим из-за чудесного платья. Вы помните, дорогой мэтр? Платье «princesse», все из черного бархата, с корсажем из английского кружева на сатиновом чехле, цвета слоновой кости! И вот! Думая о платье мистрис Хоклей, я заказала себе вот это платье, которое и выбрала для портрета…
Фельз нахмурил брови:
— Для портрета? Вы хотите позировать в этом платье?
— Ну, да! Разве оно ко мне не идет?
— Оно необычайно идет к вам… Но я предполагал, что для интимного портрета вы не остановитесь на городском платье. В особенности же, когда дело идет даже не о настоящем портрете, а только об этюде. Ведь в нашем распоряжении не более двух недель, не так ли?.. Разве вы не предпочтете быть изображенной в чудесном костюме ваших бабушек, в одном из тех кимоно, вышитых гербом, которые теперь начинают носить наши хорошенькие парижанки?..
Странный взгляд скользнул сквозь узкие щелки полузакрытых глаз:
— О, дорогой мэтр!.. Вы слишком снисходительны к нашим старинным модам… Я очень редко облачаюсь в одежды моих бабушек, как говорите вы, очень редко, да! И потом, это едва ли понравилось бы моему мужу, иметь мое изображение в этом костюме, которого он почти не знает… и которого не любит. Мы совсем, совсем европейцы… мой муж и я.
— Ну, хорошо! — согласился Фельз, покоряясь.
Но про себя подумал:
«Какие бы они ни были европейцы, все же этот портрет, наполовину японский и наполовину европейский, от этого не станет благородней! И, Боже, какая скука писать его!»
Тем временем маркиза Иорисака позвонила. И две служанки — в японских костюмах — принесли на большом подносе все принадлежности чая по-английски: спиртовку, чайник и золотую сахарницу, чашки, блюдца, салфеточки, кувшинчик со сливками…
— Вы возьмете, конечно, кекса? Или бисквитов?.. Надо дать чаю настояться… Это цейлонский чай, само собой разумеется…
«Само собой разумеется…» — повторил Фельз про себя с кротостью.
Он мечтал о зеленом чае, легком, нежном, который пьют без сахара в деревенских чайных, закусывая ломтиками никогда не черствеющего пирога, называющегося «кастера».
