Читаем Собрание сочинений в трех томах. Том 1. онлайн бесплатно

Первые рассказы Г. Троепольского из цикла «Записки агронома» увидели свет в мартовской книжке «Нового мира» за 1953 год, в августе публикация была продолжена. Читающая страна открыла для себя нового писателя, которому суждено было стать одной из наиболее характерных фигур литературного движения последующих лет.

Вслед за очерками В. Овечкина о районных буднях (1952) сатирические рассказы Г. Троепольского подоспели ко времени. А точнее сказать — в них самих уже предчувствовалось новое время, оно уже говорило в них. Тут не хитроумный литераторский расчет оправдался, не счастливое совпадение случилось, тут брала слово, заявляла о своих правах и надобностях действительная жизнь. Г. Троепольский был среди тех, через кого она пожелала и смогла это сделать.

«Удивительно мощное эхо! — писал в ту пору Леонид Мартынов. — Очевидно, такая эпоха» [1].

Поразительно широка география откликов на первую книгу Г. Троепольского (в 1954–1955 годах «Записки агронома» вышли тремя изданиями): о ней благодарно писали центральные, областные и районные газеты — от Карпат до Камчатки.

У книг, рожденных жизнью, народными интересами, действительно мощный отзвук.

Много лет спустя, когда не стало В. Овечкина, «первого вожака на новом пути» [2], Троепольский вспоминал: «Он (Овечкин. — И. Д.) будто распахнул огромным усилием воли дотоле закрытые ворота, куда ринулась за ним целая плеяда новых писателей, каждый со своим голосом, со своим стилем, плеяда не похожих друг на друга талантов…» [3]

В той плеяде наряду с Г. Троепольским были В. Тендряков, Е. Дорош, С. Залыгин, М. Жестев, А. Калинин, Л. Обухова и др.

По-разному сложились их литературные судьбы и взгляды, но тогда они хорошо взаимодействовали и воодушевляли друг друга.

Но более всего воодушевлял их пример Валентина Овечкина: «Читали — пили живую воду. И была внутренняя дрожь… Знаю, какое сердце, волю, убежденность в правоте надо было иметь, чтобы сделать то, что сделал он…» [4](Г. Троепольский).

В этих словах многое вместилось. Забыть то ощущение живой воды, забыть то начало, сам воздух времени, тот могучий подпор реальной жизни, ее потребностей — значит, не оценить сильнейшего нравственного и социального импульса, вызвавшего к бытию писателяТроепольского.

Но формула критика: «Не писатель сделал его (Троепольского. — И. Д.) гражданином, а гражданин сделал его писателем» [5]— чрезмерно упрощает дело.

Писатель вызревал в Троепольском медленно: такова была природа таланта, таковы, должно быть, были обстоятельства. Но талант, питаемый всеми радостями и болями жизни, брал свое, искал выхода, одновременно укреплял дух гражданства. Что тут верховодит — кто знает? Неповторима судьба человеческая, судьба писательская, неповторимо рождаются хорошие книги, и в этой неповторимости — своя драматическая логика, свои уроки, своя правота и правда. В счастливых случаях — существенная часть народной правды.

Родился Гавриил Николаевич Троепольский 16 (29) ноября 1905 года в селе Ново-Спасское на Елани Козловской волости Борисоглебского уезда Тамбовской губернии (ныне — село Новоспасовка Грибановского района Воронежской области). У сельского священника Николая Семеновича Троепольского и его жены Елены Гавриловны было шестеро детей. В доме Троепольских любили сельский труд — работали с малых лет, высоко ценили знания, книгу.

По обстоятельствам времени Г. Троепольскому пришлось учиться… в четырех средних учебных заведениях: начинал в Новохоперской гимназии (3 класса), продолжал в Новогольской школе 2-й ступени, а после закрытия ее окончил в Новохоперске же последний класс. Уже со средним образованием он поступает в среднее сельскохозяйственное училище (с. Алешки Борисоглебского уезда).

По окончании училища (1924) Г. Троепольский учительствовал недалеко от родных мест — в селах Питим и Махровка. Весной 1931 года он получил возможность работать по агрономии, сначала младшим научным сотрудником, а затем — заведующим Алешковским опорным пунктом Воронежской областной опытной станции.

С 1936 года Г. Троепольский в г. Острогожске заведует опорным пунктом той же станции, а с 1937 до января 1954 года он — заведующий Острогожским государственным сортоиспытательным участком по зерновым культурам; здесь же вел и селекцию проса, один из выведенных им сортов был районирован в центрально-черноземной зоне («Острогожское-9»). Материалы наблюдений и селекции на Острогожском сортоучастке Г. Троепольский обобщил в нескольких научных работах.

Почти четверть века было отдано агрономии, четверть века прожито в небольшом городе Острогожске. Лишь в 1959 году, уже будучи профессиональным писателем, Г. Троепольский переехал в Воронеж.

Подспудно литература влекла Г. Троепольского с юношества. Еще в школе он пытался вместить в слова открывшуюся ему красоту родной земли, картины деревенского быта, и десятилетия спустя в роман «Чернозем» вошли и строки шестнадцатилетнего юноши, написанные в 1921 году.

На всю жизнь осталась в Троепольском добрая память о молодом учителе Новогольской школы Григории Романовиче Ширме. Он увлекал учеников своей любовью к великой русской литературе, преданностью ее заветам.

Учителю и ученику, народному артисту СССР, художественному руководителю Государственной академической капеллы Белорусской ССР Г. Р. Ширме и писателю Троепольскому, суждена была через много лет счастливая встреча.

В пору учительства Троепольский продолжал писать. Однажды он показал свои опыты случившемуся в Махровке писателю Н. Никандрову.

Известный по тем временам писатель посоветовал не спешить, не посылать рукопись, «а писать вам надо обязательно». Видимо, разглядел Никандров в молодом Троепольском человека, способного к серьезной взыскательной самооценке, к честному обращению со словом. И не ошибся.

В 1938 году в альманахе «Литературный Воронеж» появился рассказ «Дедушка» за подписью Т. Лирваг (читай наоборот: Гаврил Т. — И. Д.). Это была первая публикация Троепольского-писателя, но переиздавать этот рассказ Троепольский никогда не станет. У этого начала, исполненного в духе популярных представлений о жизни и литературе, продолжения не будет.

Истинное начало произойдет много позднее. Осенью пятьдесят второго года в журнале «Новый мир» из редакционной почты извлекут рассказ про Никишку Болтушка и запросят у автора продолжение. И в Острогожск придет первое письмо Александра Твардовского. Оно подтвердит: это написано хорошо.

Автор «Записок агронома» не походил на новичка в литературе. В поле российской словесности он вел себя основательно, осмотрительно и уверенно, словно на давно знакомом опытном участке.

Он вышел в это поле позже сверстников, но — в свой срок, со своим крепко обдуманным, необходимымсловом, когда приспело время, и место его в литературе было свободно, ждало его.

Не потому ли «Записки агронома» вызвали такое мощное эхо, что они помимо прочего оказались веселыми записками?

В конце сороковых — начале пятидесятых годов простосатира была не в чести. «Знатоки» вопроса считали, что отрицательные явления и типы перевелись и посему нужна сатира новаторская, положительная.

На наше счастье, агроном Гавриил Троепольский тем сладким, заоблачным голосам не внимал. Он жил, работал, растил детей в земном, суровом, наиконкретнейшем мире, где всегда доставало того, что человек издавна привык кратко называть добром и злом.

Голоса поля, реки, леса, сельского труда, голоса русской деревни, ее разговоры, молчание и смех не были безмятежно-праздничными, умиротворенно-довольными. Троепольский вслушивался в это живое многоголосие, в боль и радость человеческую. Он снова и снова всматривался в лица, которые «каждый день видят восход солнца» [6]. Он впитывал бесконечно поучительные, просветляющие уроки жизни, ее многообразия и неостановимого движения, уроки народного оптимизма.

Он видел, что, как бы сложно и трудно ни складывалась жизнь, в ней таился, блуждал по губам, взрывался смех. Не этот ли смех народа, который всегда смеется последним, укреплял веру агронома и писателя Троепольского в здоровое развитие жизни, в разум и правду?

Троепольский мог бы начать с обличения той же борзовщины, вслед за Овечкиным тщательно исследуя ее природу, утверждая методы и принципы Мартыновых, Уж он-то, острогожский старожил, знал районное звено, имел с ним дело. Начал же Троепольский с насмешки над большим любителем «дебатировать» вопросы, мнимым колхозным активистом Никишкой Болтушком, над «лавирующим» и повсюду урывающим Гришкой Хватом, над мелким, но ретивым, прямо-таки бесстрашным руководителем-универсалом Прохором Самоваровым.

Насмешка могла быть злой, разящей или мягкой, даже сочувственной, но примирения не допускала. Писатель представил нам колхозные будни, а в них — человеческие типы, которых по теории и быть-то не должно, но они здравствовали и даже процветали, и пора было всех и все поставить на место, а лучше смеха это никто не сделает.

«Записки агронома», а затем повесть «Кандидат наук» (1958), да и весь ход жизни, несколько образумили энтузиастов положительной сатиры, дав им материал и повод для полезных размышлений о традициях Гоголя и Щедрина в советской сатирической прозе.

Читая Троепольского, смеясь и негодуя вместе с ним, с горечью думая о масштабах вреда, причиненного прохорами семнадцатыми, их покровителями — недошлепкиными, околонаучными дельцами и приобретателями типа Карлюка или Чернохарова и прочими временщиками, всегда ясно чувствуешь, во имя каких интересов, каких идеалов, какого будущего все это вышло, вырвалось из-под пера писателя.

В очерке «Дорога идет в гору» (1961), рассказывая о сегодняшнем, обнадеживающем дне острогожской земли, Троепольский вспоминал своих друзей — колхозников, трактористов, комбайнеров, председателей, всех тех, что «отдали лучшие годы жизни колхозу с первого дня его основания: получали они два килограмма зерна на трудодень — работали, получали двести граммов — работали, ничего не получали — все равно работали. Это были люди с огромной верой в будущее коллективного хозяйства: трудности государственные они принимали за личные. Они искали ошибки и недостатки только в собственных делах…» [7].

Интересы именно этих людей, их самоотверженный труд в колхозах, их «огромная вера», их уклад жизни и образ мысли стали для писателя как бы этической нормой, из нее он исходил, ее защищал, с нею сравнивал другие варианты житейской философии, другие способы устраивать свои земные дела. Эти дорогие писателю люди были неправы, виня лишь себя и себе подобных в различных деревенских бедах и несообразностях.

Писатель вместе с ними избавлялся от этого заблуждения. Заслуженно счастливой, по-хозяйски отлаженной, полнокровной жизни своих дорогих друзей-колхозников он и расчищал по мере своих сил дорогу.

В. Овечкину казалось, что Троепольский иногда бьет «не по очень крупным мишеням» [8], обрушиваясь «всей силой своей сатирической издевки» на «рядового колхозника, как будто он-то и есть главный виновник всех наших неполадок». Но рассказы Троепольского вели читателя к иному выводу, и сам же Овечкин писал об этом: «Гришки Хваты и Никишки Болтушки водятся в изобилии там, где в колхозах заправляют делами прохоры семнадцатые. А прохоры семнадцатые, в свою очередь, процветают там, где районами руководят… и т. д.» [9].

Впрочем, в такую социологическую схему сатира Троепольского вмещается плохо. Судя по всему, писатель и не стремился к «стрельбе» по возрастающе «крупным мишеням». Величина, важность «мишени» не определялись для него чином отрицательного персонажа.

Троепольский представил читателю реальных людей деревни в живой пестроте характеров, нравов, причуд, выставив наперед тех, кто мешал общему, народному делу, искажал его или вовсе от него отбился и потерял себя. Иные из этих типовнесли в себе существенные приметы сформировавшего их времени; этим-то они и были крупны.

Прошло много лет. Достоинства и слабости сатирических книг Троепольского теперь виднее. Никишка Болтушок как объект критики, конечно, не посолиднел, да и Прохор семнадцатый — не велик монарх, подумаешь, — «король жестянщиков, принц телячий». Но тогда почему и сегодня вслушиваешься в их бойкие, складные речи, следишь за самоваровской карьерой, за сокровенными тайнами его руководящей души с веселым чувством узнавания и освобождения?

Почему угрюмые деятели из несуразного «Межоблкормлошбюро» Карлюк и Подсушка вкупе с твердокаменным столпом науки Чернохаровым, не вызывая никаких особенных современных аналогий, дают выход нашему сарказму и удовлетворенному «поделом вам!»?

Да и некий Переметов, начальник на все времена, из повести «В камышах» вдруг насмешит нас своей профессиональной утомленной значительностью.

Казалось бы, сколько всего дурного миновало и доброго произошло. И «сатирическая издевка» вроде бы уже не к месту, устарела, раз былое изжито и оставлено позади. Но, может быть, именно теперь в этих книгах заметнее, кроме их очевидной, неоспоримой исторической достоверности, какая-то по-новому привлекательная, заразительная нравственная сила?

Это сила торжествующего здравого смысла, открытого и ясного взгляда на мир, сила празднично-насмешливого отношения ко всему показному, формальному, чиновному в жизни, — к этим небескорыстным играм взрослых людей, к их словесному треску.

Не грешно обмануть Самоварова, одурачить его, строить ему козни, подсунуть на подпись «манифест» к верноподданным колхозникам, не грешно, а воистину справедливо смеяться над ним и такустранять от власти.

Не грешно бывалому колхознику, прицепщику Терентию Петровичу бродить пьяненьким по деревне и обличать едким словечком односельчан, живущих не по правде, не грешно ему ломать комедию на важном районном совещании, чтоб показать глупость написанной для него шпаргалки и тем самым опровергнуть такое понимание демократии.

Не грешно писателю так изобразить всезнающего, всеведающего Переметова в камышах, на охоте, в лодочке с надписью «Только вперед», чтоб ясно вдруг стало, как пошл, мал и нелеп этот человек посреди приволья и красоты природы, под прекрасным, редчайшим «перламутровым облаком», которого ему уже не дано заметить.

«Ученый человек не должен смеяться, — изрек однажды Болтушок. — За что мы вам и деньги платим» [10]. И был по-своему прав, потому что самоваровы, недошлепкины, переметовы — люди большой серьезности.

Неизменно мрачны карлюки я чернохаровы и прочие их единоверцы. Своей пугающейсерьезностью они укрепляют свое положение и престиж.