Читаем Тогда ты услышал онлайн бесплатно

У нее не получится. Даже сбежать не получится.

Она смотрела на себя как будто со стороны и видела непричесанную женщину, в паническом страхе пробирающуюся через ночной горный лес. На мгновение остановилась, парализованная стыдом: перестать бояться не получалось. «Ненавижу себя», — подумалось, и эта мысль, знакомая, как мантра, на несколько секунд успокоила ее. Колени дрожали, зубы стучали, но дыхание выровнялось. Глубоко вздохнула и подняла голову.

В молочном свете луны впереди показалась небольшая прогалина. Здесь просто невозможно было ориентироваться. Она окинула взглядом неясные силуэты — это могли быть как небольшие скалы, так и холмы, поросшие частым кустарником. Запрокинула голову. В глазах вспыхнула холодным светом полная луна. Вероятно, это чистый осенний горный воздух так на нее действовал. Внезапно, безо всяких романтических ассоциаций, она увидела место, в котором оказалась, таким, каким оно было на самом деле. Над ней сияла мертвая планета, вместе с другими несущаяся во вселенной по вечной и неизменной траектории.

«Луна — это никакая не планета. Луна — это спутник. Ты все путаешь».

Она закрыла глаза, присела на корточки, и ужас вернулся. Она снова услышала стон Петера, признание в любви, которое он лепетал своей бывшей подруге Сабине, смотревшей не отрываясь на капающую свечу и не обращавшей на Петера никакого внимания. Атмосфера в маленькой хижине становилась все более удушливой, пока они один за другим не ушли — или чтобы сдаться, или чтобы снова оказаться во власти страхов и бреда. Тогда она решила воспользоваться общим замешательством.

Наверняка напрасно.

«Он все это спланировал», — внезапно поняла она. Открыла глаза: новая мысль, новый страх. «В этом возрасте они принимают любой вызов», — сказал он ей месяц или два назад, вспоминая, очевидно, свою юность, то время, когда он тоже принимал любой вызов, чтобы стать сильнее. Он называл это joie de vivre[1] (до кончиков ногтей — учитель французского языка).

Радоваться жизни. На ее напряженном лице появилась презрительная гримаса. На самом деле именно наркотики вызывали у него сильные чувства, которых боялись остальные: страсть, горе, любовь, гнев, страх.

Но эти времена позади. Теперь ему не нужны были ни гашиш, ни ЛСД, ни алкоголь, потому что у него была она. Долгие годы ей льстило, что она была единственной, кто мог дать ему то, чего ему не хватало, когда он был один. Впрочем, дать — это не то слово. Он просто брал то, что ему было нужно.

Это было в какой-то мере и ее виной тоже, потому что год за годом она это допускала. Поплотнее закуталась в чей-то анорак, который прихватила с собой, потому что свой в спешке не нашла. «Горетекс» на овечьей шерсти был на самом деле слишком шикарным для такой коровы, как она. Не созданной для самостоятельной жизни. Искавшей на всякий случай мужчину, на которого можно было бы переложить все заботы сознательного существования и в благодарность за это отдать ему все, что могла предложить.

Свою красоту, которую все еще можно было разглядеть под маской постоянного недовольства. Свой острый аналитический ум, «заржавевший» от долгого неупотребления, но который еще вполне можно было восстановить. Свое терпение и дружелюбие — единственные качества, не изменившиеся за все годы.

Или все-таки нет? Может быть, именно поэтому он так вел себя в последнее время?

Вздохнув, она поднялась и пошла по мокрой от росы траве. Обратно к нему и к остальным. Все это не имело никакого смысла. Сделав несколько шагов, она остановилась. Лунный свет утратил свою бездушность, но по-прежнему искажал контуры предметов и расстояния. Она помешкала, пытаясь сориентироваться. На какую-то долю секунды она чуть было снова не запаниковала. Забыла, откуда пришла. Вокруг нее, на расстоянии двадцати-тридцати метров стеной стояли хвойные деревья.

О чем она думала, когда пыталась сбежать? Было холодно, всего градуса два-три тепла, заночевать в лесу она не сможет — недостаточно тепло оделась. А что, если пойдет дождь? А что, если она не найдет дорогу в долину, даже когда рассветет? Было 28 сентября, погода менялась очень часто.

Впрочем, ему будет намного лучше, если она погибнет. Тогда ему не придется брать ответственность на себя.

Наконец она пошла дальше. Лучше уж было идти куда глаза глядят, неважно, куда, чем мерзнуть, сидя на одном месте. «Как мышь в мышеловке», — подумала она и вздрогнула — настолько это было похоже на правду. На ее собственную правду, это было ее субъективное самоощущение. Она добралась до конца просеки, и ей пришлось пробираться через низкий кустарник, сквозь внезапно наступившую темень. «Когда-нибудь этой темени настанет конец, — утешала она сама себя, — и тогда станет понятно, что делать дальше».

Горько рассмеялась, в настороженной тишине этот звук показался ей странным и неестественным. Казалось, из-за нее природа затаила дыхание. Ощупью нашла пенек, покрытый влажным мхом, и села на него. Слабость навалилась на нее, такая привычная и неотвратимая, что ей стало вдруг абсолютно все равно. Так или иначе, но умереть придется: слишком уж долго она ждала. И произойти это может здесь. Почему бы и нет?

Перед ее внутренним взором возникла картина: она стоит перед полкой в огромном книжном магазине, ошарашенная столь большим выбором, и не может найти того, ради чего заставила себя добираться сюда поездом целый час. Наконец продавщица отвела ее в отдел карманных книг и указала ей на корешок книги. «Со мной такого больше не будет» — было написано прописными черными буквами на белом фоне. И подзаголовок: «Изнасилованные женщины освобождаются».

Это было полгода назад, но она до сих пор не освободилась. Не то чтобы книга не оказалась откровением для нее, напротив. С все возрастающим интересом она обнаруживала в ней одну за другой свои абсурдные стратегии преодоления кризиса, свои модели поведения. Да, для нее было облегчением узнать о том, что существует огромное количество женщин, которые позволяют своим спутникам жизни обращаться с собой, как… ну, как обращались господа со своими крепостными в прошлых столетиях. Долгие годы она отказывалась признаться даже самой себе в том, что это не только бывает, но и имеет название. В этом нет ничего особенного, ничего уникального, это совершенно нормальная ситуация для многих супружеских пар. Это уже давно никто не замалчивает. Это уже стало темой телепередач — ток-шоу с участием экспертов, — которые она благоразумно выключала, даже если его не было дома. Потому что не хотела принадлежать к той категории женщин, с которыми это случается постоянно. Эти женщины сидели напротив мягко улыбавшихся красивых и самоуверенных ведущих и, жалея себя, плакали, вспоминая о своем несчастье. Неудачницы, которые не могли управлять своей жизнью.

Такой она не хотела быть. И когда она ни с кем не говорила об этом, то могла представить себе, что этого никогда больше не произойдет. Если она будет правильно себя вести.

Спустя годы она все еще верила, что справится. До тех пор, пока не делала очередное неверное движение. Или очередное неосторожное замечание, или говорила слишком много и не вовремя, или вообще ничего, или забывала, что он терпеть не может, когда она, моя посуду, открывает кран на полную мощность — тратит воду зря, — или что он не любит, когда она оставляет письма в кухне, вместо того чтобы отнести их на письменный стол, где им и положено быть, Боже ж ты мой! Он думал, что она делает это нарочно. Нет, он притворялся, будто думает, что она делает это нарочно, — тогда у него появлялся повод сделать это. Но самое странное было то, что отчасти он был прав. Иногда ее охватывало идиотское самоубийственное желание совершенно сознательно подыграть ему. Хотя бы для того, чтобы заслужить его доброе отношение. Чтобы, по крайней мере, активно поучаствовать в процессе. Самым неприятным, кроме боли, было понимание, что ничто из того, что она делала или не делала, не имело абсолютно никакого значения.

Она купила книгу, потому что ее всегда можно отложить в сторону, если покажется, что уже слишком. Поначалу «слишком» наступало очень быстро, а последние главы она буквально проглотила. Все, что она вынесла из прочитанного: сама она положить этому конец не сможет.

Одни преступники пили, другие не прикасались к алкоголю вообще. Одни были безработными ремесленниками, другие (такие, как он) — уважаемыми академиками с постоянным заработком. Одни вели себя на людях агрессивно, другие (такие, как он) подчеркнуто сдержанно. Одни считали само собой разумеющимся вымещать свою агрессию на самом близком человеке, другие (такие, как он) выстраивали сложные стратегии оправдания, служившие для того, чтобы обвинять в своем поведении партнершу. Общим у них было только одно: отношение к близким по своей воле они не меняли. У женщин была возможность или бросить мужа, или, применив различного вида угрозы, заставить лечиться. Но о лечении она не думала, можно было даже не пробовать. Он считал, что это у нее проблемы, а не у него.

— Да сиди, Боже ж ты мой! Это всего лишь лед, чтобы синяка не было. Да-да, возьми его в руку, приложи к шее, и опухоль тут же спадет. Я знаю, не надо было так… Ты просто-напросто не можешь понять, что эти твои бесконечные разговоры с сестрой по телефону портят мне вечер. Я сижу целый день, проверяю тетради, и мне потом нужно отдохнуть…

— Я тебе не мешала. Я специально ушла в спальню.

Слабенький вежливый упрек, но все равно она ловит ртом воздух, шокированная собственной смелостью. Здесь, в ванной, так мало места, так много гладких твердых поверхностей и углов, которые легко отмываются. (Она могла бы поклясться, что даже в приступе сильнейшей ярости он обращает внимание на такие мелочи. Никогда не вспылит в кабинете, в его святая святых.) Когда он легонько проводит рукой по ее щеке, она непроизвольно сжимается. Он не знает, но прикосновения сразу после этого она просто ненавидит. Часто он бывает после этого нежен, иногда даже хочет спать с ней. Намерение благое — восстановить близость, поэтому, как правило, она стискивает зубы и не сопротивляется. Но в этот раз — она и сама не может объяснить, что на нее нашло, — в этот раз она просто-напросто отстраняет его руку и смотрит в глаза. Не опускает взгляд, как обычно, чтобы казаться как можно незаметнее.

Она с ума сошла… Вот сейчас снова начнется, и тогда уже не посмотреть даже фильм поздно вечером, что всегда помогало ей отвлечься от боли.

Но ничего не происходит. Проходит томительная минута, он опускает руку, как-то неловко, как будто она и не его вовсе. Тишина. Она сидит на краю ванны и негнущимися пальцами прижимает лед к шее. Он с недоумением смотрит на нее, как будто это и не она, а какой-то совершенно чужой человек, потом поворачивается и уходит.

Это начало конца. Она нарушила неписаный закон, который раньше не смогла бы даже сформулировать.

«Не отождествляй меня с тем, что сейчас произошло». Наверное, так.

Она вскочила. На несколько секунд она действительно задремала. Посмотрела на часы: половина третьего. Больше всего ей сейчас хотелось бы лечь на холодную влажную землю, но она знала, что этого делать нельзя. Может быть, стоило позвать на помощь. Но здесь никого нет. А из той группы, которая в хижине, уже никто никому не сможет помочь, а ей и подавно.

Никто, кроме него, конечно же.

Интересно, как он мог бы ей помочь?

Идти. Нужно идти. Не важно, куда. Напрягаться не хотелось совершенно, но она поднялась, потрясла правой ногой, онемевшей от холода, и медленно пошла дальше. На ней были тяжелые горные ботинки. Она шла вниз и просто надеялась на то, что случайно наткнется на что-нибудь знакомое. На тропу, ведущую в долину. Или на дорогу к хижине. Если повезет. Она начала тихонько напевать какую-то мелодию. Как будто у нее не было никаких проблем. Как будто она не была здесь одна-одинешенька.

С того самого дня, когда она оттолкнула его руку и не опустила взгляд, это приобрело иное, совершенно новое качество. Он просто молча делал то, что, по его мнению, должен был делать, без всяких предварительных объяснений и обоснований, произносимых хорошо поставленным голосом, которые раньше были обязательной частью программы. Похоже, он не хотел дать ей ни малейшей возможности разоблачить себя. Боялся, что она узнает тайну Синей Бороды.

На самом деле ничего этого не было. Она так и не смогла понять, почему он это делает. Она только догадывалась. За все эти годы она ни разу не спросила: «Почему?» Потому что была уверена: он и сам не знает этого (и даже не хочет узнать). Она не сомневалась, что он все равно свалит вину на нее.

Может быть, дело было в этом. Он понял, что не может мирно сосуществовать с такой женщиной, как она. Поэтому он решил от нее избавиться.

С того самого дня ее не покидало чувство, что он хочет от нее избавиться. От этой мысли ее всегда пробирала дрожь.