Читаем Тиран онлайн бесплатно

333 ГОД ДО Н. Э.

Небо над пылью голубое. На равнине, далеко-далеко, встают горы, лилово-синие, их самые далекие вершины красны от лучей заходящего солнца. Вверху, в эфире, парят мир и покой. Справа лениво кружит орел — лучшее предзнаменование. Ближе видны другие птицы, менее благоприятные.

Киний чувствовал: пока его внимание устремлено к небу, он неподвластен страху. Боги всегда говорили с ним — наяву, в знамениях, и во сне, в видениях. Сегодня он очень нуждается в богах.

Шум и движение справа отвлекли ею, и взгляд Киния переместился от безопасной пустоты неба на берега реки Пинар — на равнины, кустарник, берег, море. Прямо перед ним, отделенная только рекой, тридцатитысячная персидская конница; ее многочисленные ряды подняли песчаное облако; этих рядов так много, что они видны за облаком на далеких холмах за Пинаром. У Киния внутри все застыло и перевернулось. Он пустил газы и смущенно поморщился.

Никий, его гиперет[1], хмыкнул.

— Смотри, Киний, — сказал он, показывая направо. — Вон главный.

Около двадцати всадников в плащах с золотой вышивкой двигались на тяжелых мощных боевых конях по равнине к берегу, где ожидала своей участи Объединенная конница.

Только один всадник без шлема — его светлые волосы блестят, точно золотая голова Горгоны, которой застегнут пурпурный плащ, чепраком лошади служит шкура леопарда. Он ведет всадников по плотному песку к начальствующему левым флангом Пармению, всего в стадии[2] от него.

Пармений покачал головой, показал на орды персидской конницы, и светлые волосы всадника затряслись: он смеялся. Потом он крикнул что-то — Кинию его слова не были слышны из-за ветра, — и фессалийцы из личной охраны Пармения начали выкрикивать его имя: «Александр! Александр!» Всадник продолжал ехать вдоль берега, пока не достиг Объединенной конницы — шестисот всадников, одиноко стоящих на левом фланге.

Киний невольно улыбнулся подъезжающему светловолосому всаднику. За ним всадники из Объединенной конницы закричали: «Александр! Александр!» Очень странно: почти все они из городов, у которых нет причин любить Александра.

Александр подъехал к правому флангу Объединенной конницы и вскинул кулак. Всадники встретили его криками. Он улыбнулся, веселый, оживленный, радуясь их приветствиям.

— Люди Греции, перед нами царь царей! К исходу дня мы будем хозяевами Азии, а он — никем! Вспомните Дария и Ксеркса! Вспомните храмы Афины! Эллины! Пробил час мести!

Он сидел на лошади легко, прямой, в пурпурном плаще, развевавшемся на ветру, — царь до мозга костей, он проехал вдоль строя всадников, останавливаясь, чтобы сказать слово тому или другому.

— Киний! Наш афинянин! — усмехнулся он.

Киний приветствовал его, прижав к панцирю свою махайру.[3]

Александр, удерживая коня коленями (его конь на добрых две ладони выше коня Киния и стоит сотню золотых дариков[4]), остановился. Он как будто впервые увидел огромное персидское войско.

— Со мной сегодня так мало афинян, Киний. Будь достоин своего города.

Он расправил плечи, и его конь рванулся вперед. Продвижение Александра вдоль фронта сопровождали приветственные крики — вначале Объединенной конницы, потом фессалийцев, а потом, на обширной равнине, — фаланг. Он по-прежнему останавливался, разговаривал с воинами, жестикулировал, смеялся, запрокидывая голову, и каждый в войске знал: это Александр. Потом он поскакал быстрее, пустив своего белого коня галопом, и охрана полетела за ним, как плащ, развевающийся за спиной. Все войско кричало: «Александр!»

Подъехал Пармений. Он подозвал к себе гиппарха и военачальников Объединенной конницы. И тоже молча показал на персов.

— Слишком глубокое построение, слишком тесно стоят. Подпустите их к краю ручья и нападайте. Нам нужно продержаться, пока мальчик не сделает свое дело.

Киний моложе «мальчика» и не уверен, что удержит пищу в желудке, тем более остановит тысячи мидийцев, которые движутся по равнине, чтобы выйти во фланг войска Александра. Он отлично понимал, что получил под свое начало сотню всадников не благодаря каким-то своим заслугам, а потому что его отец очень богат — и непопулярен, поскольку поддержал Александра. Среди стоящих за ним всадников из Аттики есть друзья его детства.

Он боялся, что поведет на смерть Диодора и Агия, Лаэрта и Гракха, Клистена и Деметрия — всех мальчишек, которые играли с ним в гиппеев[5], пока их отцы создавали законы и торговали.

Голос Пармения вернул его к действительности.

— Вы меня поняли? — Его греческий с сильным македонским акцентом даже много лет спустя резал ухо. — Как только они достигнут середины ручья, вы нападаете.

Киний вернулся к своему отряду, почти не способный управлять конем. Его охватили тревога и дурные предчувствия. Он хотел, чтобы все произошло сейчас. Чтобы быстрей кончилось.

Когда он подъехал, Никий сплюнул.

— Нас принесли в жертву, — сказал он, трогая дешевый амулет на шее. — Мальчик-царь не хочет терять никого из своих драгоценных фессалийцев. А мы всего лишь греки, кому мы нужны?

Киний знаком приказал рабу принести воды. Он перехватил взгляд Диодора, и высокий рыжеволосый юноша подмигнул ему. Он не боялся и выглядел как молодой бог. Рядом с ним Агий пел оду Афине — он знал эту длинную поэму наизусть. Лаэрт подбросил в воздух метательное копье и ловко поймал, отчего его лошадь прянула, а Гракх хлопнул его по шлему, чтобы вернуть его лошадь в строй.

Раб принес воды. Когда Киний пил, руки у него дрожали. Далеко справа послышались крики — приветствия и греческие голоса, поющие пеан.[6] Это, должно быть, на той стороне. Там много греков. С царем царей, вероятно, больше афинян, чем с Александром. Киний посмотрел вперед, стараясь вернуться мыслью в эфир, но справа двинулись, сотрясая землю, македонские фаланги, и он ничего не мог разглядеть сквозь пыль, поднятую первыми же их шагами.

Облако праха. О нем говорил Поэт, и теперь Киний видел его. Пугающее и грандиозное зрелище. Поднимается к небу, как жертвенный дым или дым погребального костра.

Но он никак не мог мысленно подняться над этой пылью, в голубое небо.

Он стоит на берегу, персы приближаются. И хоть руки у него дрожат, в своих мыслях он следит за ходом битвы. Он видит, как в центре в облаках пыли движутся таксисы.[7] Он слышит крики: это царь посылает вперед отряды. Чувствует — битва движется к далеким холмам. В центре гром — это греки царя царей стеной встали на пути македонских копий.

Тем временем перед Кинием персы подступают все ближе. Он успевает заметить, как фаланга пересекает реку и поднимается по мелким камешкам на противоположный берег, как греки противной стороны и персидская пехота встречают фалангу на берегу и останавливают ее; мертвецы падают с крутого берега, мешая идущим следом карабкаться наверх. Ветер доносит приветственные крики справа по фронту.

— Смотри вперед, — сказал Никий. Он поцеловал свой амулет.

Всего в стадии перед ним одинокий персидский всадник въехал в воду и начал переправляться. Он кричал и махал руками, и вслед за ними лавина персидской конницы хлынула вниз по пологому берегу, в реку Пинар.

Филипп Контос, знатный македонец, возглавлявший Объединенную конницу, поднял руку. Киний вздрогнул всем телом. Напряжение через колени передалось лошади, и она сделала шаг, потом другой. Киний до сих пор лишь раз сталкивался с персидской конницей. Но знал, что персы ездят верхом лучше большинства греков, а лошади у них сильнее и крупнее. И стал молиться Афине.

Никий запел пеан. На шестом слове пение подхватил весь первый ряд. Громовой звук катился, как пламя по осеннему полю, огонь песни посылал искры в ряды стоявших сзади фессалийцев. Персидская конница — сплошной ряд всадников — достигла середины ручья.

Контос опустил руку. Объединенная конница ринулась вперед, взбудораженные лошади задирали головы, хвосты струились по воздуху. Киний взял легкое копье в другую руку, намереваясь использовать прием, который разучивал целых пять лет: бросить первое копье и сражаться вторым, и все это в галопе. Он определил расстояние до персов. Греческая конница прибавила ходу, перейдя с шага на легкий галоп; топот копыт заглушал пеан. Конь Киния миновал песок и начал спускаться по пологому каменистому берегу Пинара. Киний сжал кулак, давая сигнал «в атаку», и труба Никия запела.

С этого момента Киний не военачальник. Он воин. Впереди все поле зрения заполнила стена мидийцев, и судорога в плечах и внутренностях исчезла. Кобыла, вытянув вперед голову, шла полным галопом. Киний коленями и бедрами сжал бока лошади, словно тисками, приподнялся, держа спину прямо, и метнул копье в ближайшего перса; когда лошадь вошла в воду и столкнулась с лошадью убитого им воина — копье продолжало торчать в его теле; небольшая кобыла Киния, как живое копье, отбросила крупную персидскую лошадь в воду, та упала, взбрыкивая копытами; удар в незащищенный левый бок, по шлему и по руке; Киний встретил нападение рослого рыжебородого воина, вращавшего копьем над головой, как дубиной, отбил, и его собственное копье раскололось от удара, бронзовый наконечник вспорол щеку перса, и они стремительно разминулись, так близко, что соприкоснулись коленями. Рыжебородый оказался сзади, Киний остался без оружия. Его лошадь стояла по колено в воде, инерция развернула ее, когда с ней голова к голове, грудь к груди столкнулась одна из персидских лошадей, и обе встали в воде на дыбы, точно олицетворение сражающихся разгневанных речных богов. Во все стороны от них летели брызги. Персидский всадник ударил копьем, Киний увернулся — и сорвался с лошади. На миг он оказался под водой, и звуки битвы разом стихли. В мгновение ока Киний, несмотря на тяжесть доспехов, встал, и едва только его голова вновь оказалась в воздухе, в шуме битвы, в его руке очутился меч.

Кобыла Киния исчезла, оттесненная более рослой персидской лошадью. Над ним навис большой серый конь. Киний ударил всадника по правой ноге. Удар вышел хороший, из раны хлынула кровь, всадник исчез под водой, и Киний, одной рукой цепляясь за гриву, а другой сжимая меч, попробовал сесть верхом; вода не отпускала, тяжелые доспехи тянули вниз, не давая взобраться на лошадь.

Его ударили по голове, развернув шлем так, что Киний перестал видеть. Клинок скользнул по бронзе доспеха и впился в руку. Испуганная серая лошадь бросилась вперед и вытащила его из ручья на берег, который он покинул совсем недавно. Киний цеплялся за гриву лошади, и это так ее испугало, что она начала мотать массивной головой. Ему повезло — шея у нее была сильная, и эти движения втащили его чуть выше, чем он мог бы сам забраться; ему удалось забросить колено на широкую спину лошади. Другой конь налетел на него боком — благословение богини: новый противник подтолкнул его и усадил на лошадь, хотя зубы его коня впились в бедро Киния. Киний наобум ударил мечом за спину и почувствовал, как клинок вошел в плоть. Другой рукой он сорвал с головы шлем и бросил им в противника, которого теперь видел, потом снова ударил мечом, на этот раз целясь, и противник упал.

Киний не мог дотянуться до узды. Он сжимал коленями бока рослой серой лошади, но не мог ее развернуть, и его спина была обращена к противнику, а панцирь ясно свидетельствовал, что он эллин и враг. Он не видел ни одного грека. Сзади на него надвигался всадник с выставленным копьем; Киний ударил по копью, промахнулся, едва не упал с коня… но человек с копьем проскакал мимо.

Безрассудно — или безнадежно — Киний на своем новом коне наклонился и опять хотел схватить болтающуюся узду — промахнулся — повторил попытку — поймал, но натянул чересчур сильно, лошадь попятилась, встала на дыбы, повернулась и снова ринулась на глубину. Киний ударил перса. Тот увернулся, Киний ударил лошадь пятками, она еще глубже зашла в воду, укусила жеребца на своем пути, а Киний тем временем убил всадника и оказался среди персов, на гальке за ручьем, в толпе вражеских конников, которые из-за тесноты не могли ни двигаться вперед, ни отступать.

Его появление стало для них полной неожиданностью. Он стоял так близко, что их копья были бесполезны, зато у него был длинный меч. Руки ломило от усилий всякий раз, как Киний заносил клинок, но здесь, в самой гуще персов, он не думал и не планировал, знай себе рубил, а когда тяжесть жертвы и усталость вырвали меч у него из рук, схватил висящий на поясе кинжал, подпустил следующего противника так близко, что почувствовал запах кардамона в его дыхании, и вонзил кинжал ему под мышку. Он прижал противника к себе, как усталый борец, потом выпустил, откинувшись на свою лошадь. Тело исчезло между лошадьми. Копье ударило Киния в край нагрудника, и острие разорвало шейную мышцу, прежде чем отпасть. Киний хотел отразить следующий удар, но левая рука не повиновалась; противник ударил его по панцирю, так что обожгло бок, но лошадь рванулась вперед, и противник пролетел мимо.

Киний был на берегу, над откосом. Он пересек реку и не чувствовал страха, его дух словно плыл высоко в эфире уже на пути в Элизий[8] — отчужденный, сознающий, что в этот последний миг жизни он среди врагов, что получил десяток ран…

Мгновение растянулось — так ощущают время боги, — но Киний не был мертв. А может, и был: он видел только длинную галерею, а персы, которых он заметил в конце туннеля, не могли ему угрожать. Киний хотел крикнуть тому мальчишке, который несколько минут назад ввязался в битву: «Мы с тобой герои, ты и я». Эта мысль заставила его улыбнуться, но тут туннель завертелся, Киний почувствовал сильный удар по спине и резкую боль в шее и пятках.

Со временем — нескоро — он узнал, что друзья его детства Диодор и Лаэрт, точно Аякс и Одиссей, стояли над его телом и отражали нападения персов, пока битва не кончилась.

И еще позже он узнал, что его поступок привел к разгрому персидской конницы.

Он поправлялся быстро, но не настолько, чтобы носить лавровый венок, которым Александр наградил его как храбрейшего из Объединенной конницы, и слышать, как его осыпают похвалами по всему войску. Венок, зажатый между двумя кедровыми досками, сопровождал его в багаже. Два года спустя там же оказался еще один венок, который стоил ему шрама на правой ноге, шрама длиной в пять ладоней.