Читаем Тимур на Кавказе онлайн бесплатно

Вы должны знать, дети мои, когда придёте в возраст, что ваш отец — родом кавказский горец из племени алан с верховьев реки Копы[1]. Она берёт начало у подножья великой Кавказской горы — Стробилос-Монс[2]. Здесь в милой и радостной под лучами горного солнца долине Копы, по которой проходит дорога через ледники в Себастополис[3] и в Пецонду[4], был аул моих дедов, крестьян-скотоводов. Однажды я пас коров моего отца со своим сверстником Албором; он тоже пас коров своего отца. Нам было по 11 лет. Было лето. Земляника красным ковром стлалась на лужайке близ переправы через кипевшую пеной нашу родную реку. Мы наелись земляники, напились ледниковой воды и лежали, болтая в воздухе ногами, свободные, как горные курочки, крик которых слышался в скалах то тут, то там. Смотрим: из-за большой пихты выехали два горца и медленно приближаются к нам. Вот они поравнялись с нами. Вдруг один из них уронил плеть. По нашему обычаю, я стрелой бросился, поднял её, подал всаднику. Как кошка мышь, схватил он меня, накинул мне на голову башлык, перекинул через седло и помчался. Я задыхался. И от боли, от ударов об луку седла глухо визжал. Скачка продолжалась более часа, — когда у перевала Кюль-хара[5], на полянке, башлык был развязан, я был почти без чувств, но скоро пришёл в себя. У моего уха тяжело дышала чья-то лошадь, я повернул голову и увидел другого всадника; у него поперёк седла лежало тело моего приятеля Албора. Мы печально улыбнулись друг другу. Наши похитители были абазги, родные братья — князья Маршани. Они нас привезли в свой аул на реке Чхалте. Через месяц нас отвезли в Пецонду. Там нас продали: меня купил начальник генуэзской фактории, и от него я попал, как расторопный мальчуган, в слуги генуэзского нотабля.

Рос я в Генуе, в красивом дворце моего хозяина. У него был сын, мой ровесник. Мне позволяли иногда играть с ним, даже позволяли сидеть в той комнате, где его учил старый учитель. Мальчик часто видел, как его отец, надменный богатый купец, бил по щекам своих многочисленных слуг; подражая отцу, он раз ударил меня по лицу, я ответил ударом по голове. Он пожаловался отцу, и меня конюхи так избили, что повредили ногу, с тех пор я слегка хромаю. Вот каково было детство моё. Я был шустрый мальчик и выучился читать и писать скорее своего ровесника, сына хозяина. Я был пажом при госпоже, но раз нечаянно облил соусом её дорогое бархатное платье, был наказан и стал поварёнком. Затем опять стал пажом, затем — помощником повара, конюхом, парикмахером, матросом на одной из многочисленных каравелл моего хозяина. Мне посчастливилось: во время бури у берегов Сицилии волна покатилась по палубе, захватила с собой моего хозяина, взвилась вместе с ним над бортом; я успел зацепить его багром. В Палермо, куда буря загнала наше судно, хозяин три дня поил вином в таверне всех матросов, а мне подписал «отпускную», для этого он меня водил к подесте[6].

Почувствовав себя на свободе, я сначала хотел из нелюбимой Генуи уехать в Константинополь, но, дети мои, я полюбил вашу мать, молодую рабыню моего бывшего господина, славянку, недавно купленную в Каффе[7]. Вы, дети мои, ещё малы, но я часто слышу, как ты, мой Паоло, говоришь: «Моя мама добрее всех мам в Генуе», а ты, моя Джульетта, любишь петь: «Моя мама красивее всех мам». Когда вы придёте в возраст, вы поймёте, почему ваш отец должен был согласиться остаться на работе в качестве секретаря у своего бывшего господина, чтобы через три года жениться на отпущенной на свободу вашей матери Мадалене.

В 1395 году родственник бывшего моего господина патриций Чезаре Дориа дожем Генуи Адорно был командирован обревизовать консула Каффы и работу генуэзских факторий в Понте и Меотиде[8].

Старик Адорно назначил меня сопровождать Чезаре Дориа в качестве секретаря, как человека, хорошо знавшего генуэзские законы и татарский язык. Надо сказать, что, освободившись от рабства, я поступил в генуэзский университет и кончил его cum eximia laude[9] и уже имел хорошую адвокатскую практику. Я, несмотря на протесты вашей матери, а моей жены, доброй Мадалены, согласился ехать в «Понт», иначе эта страна называлась генуэзцами «Хазарией». И вы, дети мои, скажете, что я сделал хорошо: я имел хотя и слабую надежду побывать в родном ауле и увидать своих родителей, ибо я знал, что из Пецонды генуэзцы ездили с товарами на Копу, и я мог с караваном проехать туда, если бы мне удалось уговорить капризного Чезаре Дориа сделать то же. Не осуждайте же своего отца за его доброе желание увидать родину и родных. Я чуть не погиб: я видел картины уничтожения целых народов. Я с трудом вернулся домой.

Я хотел бы, чтобы не умерли в памяти людей ужасные картины, виденные мною? чтобы они, хотя и бледные, нарисованные моею слабою рукою, но прошли перед вашими глазами или тех, кто будет читать мою рукопись, и внушили вам ненависть к рабству и любовь к человечеству,

Я не буду повествовать, как наша военная каракка[10] «Сперанца» совершала свой быстрый путь до Константинополя и вступила в воды Понта. Ничего особенного не случилось с нами.

На 10-е сутки мы прибыли в Трапезонд[11], где Чезаре Дорна, как посланник дожа Генуи, торжественно был встречен префектом генуэзской фактории. Префект дал в его честь вечер, на котором присутствовал и трапезондский губернатор, вежливый и хитрый византиец. Чезаре Дориа, молодой человек 30 лет, был очень тщеславен: в ответ он устроил на нашем корабле блестящий праздник с музыкой и факелами. Наш повар отличился. Пирование, пение, музыка и пляска были до утра. Содной Дамой стало дурно от излишне выпитого вина.

На другой день я, по поручению Чезаре, у которого болела голова от вчерашней попойки, произвёл тщательную ревизию торговли трапезондской префектуры с Иверией[12], с лазами[13], ближайшими соседями Трапезонда, с мегрелами[14] через факторию при устье Фазиса[15], абазгами (абхазцами) через их города Себастополис (Сухум) и через Пецонду (Пицунда). Из этих городов можно было проникнуть в империю кипчаков, а от последних через великую реку Итиль (Волгу) и через безводные степи в Хорезм (Хива), а отсюда в страну китайцев и индусов. Префект много любопытного рассказывал мне про этот путь через Кавказские горы: вероятно, потому, что я задавал ему про этот, отчасти знакомый мне с детства, путь много вопросов.

Действия префекта я нашёл правильными, о чём и составил постановление. Чезаре Дориа его подписал. Дожу я составил обстоятельное донесение и отправил в отходившим в Геную почтовым галионом[16]. Лукавый Чезаре убедился, что префект Трапезонда Пьетро Веронезе честный человек, осторожно стал его спрашивать о действиях нашего консула в Каффе Пабло Висконти: консул казнил двух братьев из знатной генуэзской фамилии Пицигани. Этот поступок взволновал Геную и был главной причиной командировки Дориа. Префект был откровенен: он сообщил, что братья грубо нарушили «кодекс о торговле»: они осмелились хитростью увезти двух дочерей одного зихского[17] князя, который вёл с нами большую торговлю, и продали их на константинопольском рынке; в ответ зих вырезал нашу небольшую станцию близ устья Копы, и в том районе генуэзская торговля замерла: в Каффе лежали без движения большие склады крымской соли, и мы терпим убытки.

На рассвете 7 мая 1395 года Чезаре велел сняться с якоря. День был пасмурный. Окрестности залива тонули в фиолетовой дымке. Наш толстяк-капитан, любитель кипрского и санторинского[18] вина, часто поглядывал на небо и качал головой. Ветер был слабый, с гор, но попутный, и мы шли миль 9 в час. Справа и слева бежали по одному пути с нами белые барашки. К полудню мы были далеко от берега, и трапезондские горы едва синели на горизонте.

К вечеру стало прохладно, но вино нас грело.

На «проре»[19] матросы пели неаполитанскую песню. Вскоре к ним присоединились арбалетчики, и по волнам Понта понеслась военная генуэзская песня: «Шире дорогу генуэзскому кораблю»…

Ехавший с нами в Пецонду трапезондский грек, скупщик у горцев мехов для фактории, знаток местных племён и их языков, весёлый, остроумный, веселил нас своими бесконечными рассказами о приключениях константинопольских нобилей.

К вечеру ветер усилился, и волны за кормой шумели сильней. Как лебединая грудь, надулись розовые паруса. Я лежал на палубе на ковре и слушал болтовню грека. Становилось скучно,

Наши спутники усиленно стали просить Чезаре разрешить устроить песенное состязание. Чезаре велел своему рабу Антонио принести кувшин вина. Лучше всех спел арбалетчик Лауренцио, высокий и сильный парень, бывший кузнец; хорошо, но хуже него — генуэзский патриций Бенвенуто Сфорца, друг Чезаре Дориа.

— Лауренцио! Лауренцио! — кричала толпа.

Чезаре угрюмо взглянул на шумевших: «Чернь надо держать так, чтобы чувствовала превосходство патрициев во всех отношениях», — сквозь зубы процедил он, а затем сказал громко: «Антонио, отдай призовой кувшин вина Бенвенуто: он лучше всех спел».

Никто не решился возражать, только молодой арбалетчик Кастро тихо сказал: «Лауренцио победил». Чезаре гаркнул на него: «Молчать, щенок!» Брови Кастро дрогнули, и он молча отвернулся.

«Надо укрощённому зверю бросить кусок мяса», — минуту спустя сказал Чезаре, шагая по палубе. «Эй, Антонио, — крикнул он, — сегодня день моего рождения, выкати матросам бочонок тосканского». Антонио, старик лет пятидесяти пяти, был рабом Чезаре, он был родом из Малой Азии. Юношей попал в плен и был продан в Геную. Мы были приятелями. Старик делился со мною своими горестями.

Проходя мимо меня, он шепнул мне: «Бахвал!» Бочонок торжественно покатили на прору, и до глубокой ночи там пели песни и плясали тарантеллу. В темноте, прогуливаясь по качавшейся палубе, я подошёл к проре. У борта я заметил силуэты двух людей. Ветер был от них. Один человек негромко говорил другому:

— Патриции!.. Разве мы не равные граждане? На свет же одинаково родились? Многие из нас и умнее, и способнее их. Вот, например, наш брат Франческо Аларо был рабом, теперь учёный, университет кончил и куда умнее этого расфранчённого петуха Дориа. А мы что для них — вещи! Я пел лучше Бенвенуто, а что вышло? А тебя за что выругал щенком? Сам он белогубый щенок!

— Это ему не пройдёт, — злобно прошипел другой голос, голос Кастро. Затем один из собеседников куда-то исчез.

Возвратившись на корму, я застал Чезаре и его приятелей за игрой в карты. Это были известные в Генуе бездельники, моты, картёжники и дуэлянты, увязавшиеся за Чезаре как любители приключений. Это был Бенвенуто Сфорца, здоровенный детина, пьяница; это был — юркий, маленький, но сильный, ловко владеющий рапирой дуэлист Джовани Пиларо. Он прокутил отцовское наследство.

Фонарь качался на канате и тускло освещал головы игравших и кучу карт. Я стоял в стороне, облокотившись на борт. Вдруг что-то просвистело мимо меня, и стрела впилась на пол-локтя от головы Дориа в дверь его каюты. Все вскочили. Пиларо в один миг разбил фонарь, и свет потух.

«Это что за мерзавец! Капитан!» — заревел Дориа. Я подумал: «Уже получил проценты на затраченный капитал». Явился капитан. Взбешённый Дориа запальчиво объявил ему, что если он не найдёт пустившего стрелу — его «Сперанца» перейдёт в Каффе к другому капитану. Дориа тотчас же скрылся в каюте…

Бедный капитан пошёл на прору, но ответом на его вопросы было молчание…

На другой день Дориа сделал вид, что забыл о случившемся: он понял предупреждение.

Ночью я проснулся от сильного толчка и вскочил.

Море шумело, гудело, ветер выл в снастях. Держась за поручни, я вышел на рубку. Море бесновалось. Мы шли под передним парусом.

Утро наступило. Оно осветило синие тучи и свинцовое бешеное море. Вода хлестала через борт.

Я надел просмолённый плащ и стоял, любуясь борьбой каракки с волнами.

Капитан был сам у руля и мрачно смотрел в утреннюю мглу.

Вдали что-то зачернело. Наша каракка быстро приближалась к незнакомому предмету. Вскоре пятнышко превратилось в торговую галеру со снесёнными мачтами и без руля. Чезаре приказал капитану направить наш корабль возможно ближе к погибающему судну: волны уже заливали часть палубы, ближе к корме жалась кучка людей и что-то кричала нам. Мы поравнялись. Из трюма неслись нечеловеческие крики, вой; я понял — это кричали невольники, прикованные к своим местам во избежание бунта. На верхней площадке стоял высокий человек и, размахивая арбалетом, что-то кричал в рупор, но свист ветра в наших снастях и шумящие волны заглушали его слова. Вдруг он натянул лук и пустил в нас, в нашу каракку стрелу. Она вонзилась в борт, Я заметил на ней привязанную записку. Вот промелькнула корма судна, и я успел разобрать на ней надпись «Genova» (Генуя). Извлекли стрелу. Чезаре развернул бумажку, которую сняли со стрелы. Оказалось, что галера шла из Баты[20] в Константинополь. Груз её составляли кожи и 80 рабов и рабынь.

«Капитан Константине Кампанелла и генуэзский патриций Романо Конти просят известить Геную, что «Genova» погибла в Понте». Так кончалась записка.

Романо! Давно ли с этим кутилой Чезаре Дориа бился на турнире в Милане и тяжело ранил копьём его лошадь. Романо рассвирепел и, спешившись, бросился на Дориа с мечом, но их разняли герольды. Они помирились.

Чезаре очень опечалился. Я тоже опечалился, но совсем по другой причине.

Я с ужасом смотрел на этот страшный плавучий гроб. Я ясно представлял муки 80 невинных людей, которые через несколько часов будут на дне моря. И я отвернулся, чтобы никто не заметил моих слёз. И я вспомнил о вас, дети мои, и о моей доброй Мадалене. Вы когда-нибудь поймёте, почему вспомнил. Когда невольничье судно скрылось в тумане, я ушёл в каюту и заперся.

Только через два дня эта страшная буря стала стихать. Я с радостью увидел в полдень на третий день синие хребты Кавказа. Я с удивлением смотрел на них. Громадной лестницей они подымались один над другим. И самый верхний из них, не синий, а серебристый, был украшен гигантской двуглавой пирамидой. До берега было шестьдесят миль, как сказал капитан, но белая пирамида была отчётливо видна.

— «Стробилос-монс»[21], — назвал её мне трапезондский грек. Я долго любовался видом Кавказа. Ни в Италии, ни в Греции, нигде ещё я не видел таких высоких хребтов. В университете вы будете читать, дети мои, трагедию о Прометее. Её создал древнейший драматург Эсхил по греческому мифу о титане, пожалевшему людей: он украл у Зевса огонь и передал его людям. Зевс за это приковал его к «Кавказской скале». Так говорит Эсхил. Я смотрел на «Стробилос-монс» и думал: не тебя ли, великая гора, древние эллины называли «Кавказской скалой?»