Читаем Тиберий (СИ) онлайн бесплатно

ББК 63.3(0)32 Т 81 Ю. И. Тубольцев Т 81 ТИБЕРИЙ. Социально-исторический роман.

М.: Полиграф сервис, 2008. - 432 с.

ISBN 978-5-86388-152-2 ISBN 978-5-86388-152-2 Ю. И. Тубольцев, 2008 г.

Добр по своей природе Тиберий или зол? Этот вопрос задается уже почти две тысячи лет. Чаще на него отвечают утверждением, что Тиберий уже родился беспримерным злодеем и шестьдесят лет маскировался, пряча от общества свое истинное лицо. Но некоторых историков и писателей утомила агрессия, с какой терзается это имя, и они предприняли попытку обелить Тиберия. По их мнению, он добр и чуток, но по странному стечению обстоятельств вокруг него оказались такие дурные люди, которые просто вынуждали его насиловать их и убивать.

Однако спорить о человеке в отрыве от рассмотрения социальных условий его жизни — то же самое, что решать, бурный нрав у реки или спокойный без учета рельефа местности, где она протекает.

А в вопросе с Тиберием следует учитывать не только состояние его взаимосвязей с современниками, но и обстановку, в которой формировалось историческое отношение к нему. Писатели, определившие и задавшие на века исходные черты его портрета, жили через несколько десятилетий после смерти своего героя. А это уже была другая эпоха. К тому времени монархия закрепилась в римском обществе и политически, и психологически. Духовный поиск людей переходного периода был чужд этим людям. Поэтому они не понимали ни Тиберия, пытавшегося наладить взаимодействие с сенатом, ни противоречивых страстей в душах самих сенаторов. С позиций времени, когда вопросы господства и подчинения были решены раз и навсегда, напряженные баталии в курии, полные скрытой борьбы, представлялись комедией лицемерия. Отсутствие у авторов способности видеть полутона сказалось на описании всех лиц и событий эпохи правления Тиберия.

Признав объективную противоречивость периода легализации монархии, следует признать и искренность попыток правителя и сенаторов найти приемлемые формы взаимодействия. Однако законы единовластия не допускали компромиссов и требовали ликвидировать сенаторское сословие именно как правящее сословие. А это означало насилие: политическое, идеологическое и порой физическое. И тут на сцену римской жизни вновь вышло лицемерие как способ избежать еще одной гражданской войны.

Тиберий презирал лицемерие, от которого страдал с детства в доме Августа. Но он должен был руководствоваться интересами всего государства, а не своими чувствами и принципами или желаниями столичной знати. Монархия отвечала задачам экономики огромной страны и ущемляла только свободу самовыражения жителей столицы. Во имя целого власти приходилось подавлять частное. Так римский дух, римский характер, римская нравственность оказались изгоями в собственном государстве.

В этих условиях виднейшим гражданам предоставлялся выбор: бороться, самоустраниться или приспособиться и действовать по законам нового общества. Но вооруженная борьба, как показали гражданские войны, не имела перспективы. Сознанием римляне уже поняли, что вернуть республику невозможно, а принять этот вывод душою не могли. В результате произошло раздвоение. Одни решили следовать душе вопреки сознанию и выражали протест против сложившегося строя различными средствами вплоть до самоубийства. Другие подчинились рассудку и растоптали душу, чтобы приспособиться к велениям времени. Последние и сделались негодяями в традиционных нравственных координатах.

Тиберий ввиду своего положения не мог предаваться скептицизму, он обязан был добиваться конкретного результата в реальных делах, поэтому ему пришлось играть по установленным правилам. Общественными условиями ему была предоставлена жесткая социально-политическая ниша, в которой не нашлось места для благородства и нравственности. В положении Тиберия легко было стать более жестоким, чем он, а оказаться чище и выше — очень сложно. Наверное, такой политический гений, как Август, сумел бы с большей честью выйти из подобного положения, но, скорее всего, за счет грамотного идеологического обоснования карательных мер, а не путем гуманизации проводимой политики.

Значит ли это, что Тиберий всегда действовал адекватно ситуации? Нет, он совершал ошибки, потому что находился в искаженном информационном пространстве.

На каждого человека действует давление социальной атмосферы в виде совокупности общественных связей. Эти связи в чем-то ограничивают его, но они же дают ему возможность реализовать себя. Это и есть природная среда обитания человека, как лес для диких животных. Когда то или иное общество деформируется в результате борьбы классов и сословий, социальная среда изменяется и вынуждает людей адаптироваться к сложившимся условиям, отказываясь от былых идеалов и ценностей, то есть, трансформируя мировоззрение и мораль. Величина такого отклонения от исходных условий естественного общества выражает степень несвободы в данном социуме, то есть степень ограничения возможностей граждан в реализации своего потенциала.

А что могло сильнее извратить порожденное республикой римское сознание, чем единовластие? Испокон веков в Риме даже простой народ принимал активнейшее участие в управлении и, ведомый трибунами, нередко добивался побед над аристократией. А представители сенаторского сословия с детства воспитывались как профессиональные политики и полководцы. Не чуждались государственных дел и женщины, правда, они могли влиять на события только косвенно, убеждая в своей правоте мужчин, но порою их начинания тоже имели успех. И вдруг права всех граждан на управление своим обществом узурпируются одним человеком! Он становится всеобщим врагом, и даже осознание всеми неизбежности такой ситуации не избавляет монарха от участи быть олицетворением зла. Народ отвлекают от размышлений над создавшимся положением празднествами и зрелищами, но аристократия в полной растерянности. Ей более нет простора для самовыражения, и ее гигантский созидательный потенциал преобразуется в разрушительную силу, направленную на конкуренцию за место в свите правителя. "Боги вручили тебе верховную власть, а наша слава лишь в повиновении твоей воле", — горестно констатировал сенатор Теренций в обращении к Тиберию.

Жизнь жестоко ломала римскую психику. Это и означало искажение социальной атмосферы, и чем ближе было к трону, тем резче становились изменения. Чистый белый свет римской добродетели теперь распался в спектр всех цветов порока. Вырвавшиеся на волю ложь, алчность, зависть, предательство, злоба устремились к вершине общественной пирамиды. Вся человеческая низость парадоксальным образом оказалась наверху общества и взяла Тиберия в плотное кольцо, не пропускающее света истины. Ему пришлось прокладывать путь либо в темноте, либо, руководствуясь ложными маяками. Поэтому катастрофа была неизбежна.

Выходит, что история приговорила к посмертному проклятию Тиберия, тогда как судить надлежало время. Итак, главный подозреваемый — эпоха. Но эпоха — это в первую очередь люди, пусть и попавшие в деформированный каркас социально-экономических отношений, враждебных их исходной природе. Следовательно, люди тоже несут ответственность за преступления своей эпохи, уже, хотя бы за то, что не желают постигать собственную природу и отстаивать соответствующее ей общественное устройство. Значит, Тиберий в качестве лидера римского общества начала первого века нашей эры ответственен за все беды этого общества. А конкретную степень его вины пусть определит читатель.

Ливия встретила Тиберия с царственной величавостью истинной матроны. Поза изображала приличествующую моменту скорбь, модная прическа пряталась под траурным покрывалом, но в глазах сияло ликованье. Да, она торжествовала, и это было настолько ясно всем присутствующим, что их попытки не замечать ничего предосудительного выглядели карикатурно. Однако Тиберия пугал ее взгляд, страшило это циничное торжество с притязанием на его будущее.

Мать была самой значительной личностью в жизни Тиберия. Хитростью, коварством и целеустремленностью она превосходила всех. Сам Август, сумевший укротить прежде непокорный Рим, приручить сенат и оскопить дух народа римского, разговаривал с нею по конспекту. Она умела сильнее всех любить и ненавидеть, и единственной добычей этой ненасытной требовательной любви — после смерти младшего сына Друза — был он, Тиберий. Благодаря этому Тиберий постоянно ощущал особый накал жизни, но такая неистовая страсть угнетала его. В чувствах матери было нечто неестественное, неженское.

Ливии шел семьдесят второй год, но в душе она оставалась молодой, потому что много лет ее цель призывно сияла впереди. Лишь теперь начали сбываться чаянья этой женщины.

Ее выдали замуж, по обычаю римлян, совсем юной, в возрасте пятнадцати лет, и к двадцати одному году она уже была матерью двоих сыновей. Мужем Ливии был видный сенатор знатного древнего рода Тиберий Клавдий Нерон. С ним она испытала многие невзгоды, так как он являлся заметной фигурой в полыхавшей тогда гражданской войне. С наступлением мира жизнь Ливии вошла в русло традиций римской аристократии, но тут ее увидел Октавиан, принцепс сената, а фактически первый римский монарх после древней эпохи царей. В тот период Ливия, несмотря на миловидность лица и округлость форм, никак не годилась в невесты, и не только потому, что рядом с нею торжественно проплывал в облаке белоснежной тоги законный супруг, весьма внушительный и статью, и годами. Ливия пребывала на шестом месяце беременности. Однако прозорливый Октавиан рассмотрел в этой особе родственную душу, и никакие преграды не могли воспрепятствовать его внезапной страсти. Он повелел Клавдию Нерону развестись с женою, и бывший сподручный Гая Цезаря, потом его ярый обвинитель, далее соратник Марка Антония, а затем и самого Октавиана, безропотно подчинился. В лице Ливии принцепс получил истинную императрицу, ставшую эталоном царицы на все времена. Его новая, третья по счету жена, смело выхваченная из огня чужого ложа, обсуждала с ним государственные дела, давала здравые советы. Она разделила с ним власть, однако столь гармонично, что это произошло в интересах единенья. Но вот разделить любовь с необычным человеком Ливия так и не смогла.

Ее первый муж Клавдий Нерон имел взрывной темперамент и не знал удержу в излиянии страстей. Вспышки его любви доходили до ярости. Он был слишком агрессивен для юной девы, и она в то время не нашла в себе сил полюбить его по-настоящему. Похотливый же, но расчетливый даже в страстях Октавиан не мог достичь той планки в силе оргии, которую ей установила юность. Он вполне удовлетворял ее тело, но память о дикой ярости объятий Нерона заставляла тосковать душу. Клавдий соответствовал ее природе, но по складу ума и ввиду зрелости возраста остался ей чужим человеком. Октавиан, напротив, был ей близок и понятен как брат, между ними было всего четыре — пять лет возрастной разницы. В первом случае мужчина слишком возвышался над нею, а во втором — находился на одном уровне. Если бы не ранний опыт, возможно, муж-друг показался бы ей идеалом, но извращенная преждевременной, чуть ли не насильственной страстью душа требовала чего-то запредельного и одновременно боялась этого. Ливия была слишком горда, чтобы искать утех на стороне, да и не испытывала особой тяги к другим мужчинам, полагая, будто ей довелось познать двух виднейших в своем роде представителей этого пола. В итоге Ливия утратила надежду реализовать свою требова-тельную натуру в любви к мужчине и обратила интерес в иную область.

Природные силы любви преобразовались в ее ненасытной душе в жгучую желчь властолюбия. Как болезнь печени окрашивает все тело в желтый цвет, так и одержимость господством придавала специфическую окраску всем поступкам Ливии, а заодно меняла ее облик: искажала улыбку, грозно блистала из глаз, тормозила мимику, придавала резкость движеньям. Эта женщина сделалась жрицей демона власти, отдалась ему всецело, как любимейшему мужу. В какой-то степени она была подобием самого тогдашнего Рима.

И вот теперь она стала вдовой, а значит, владычицей! Однако женщина как существо, призванное рождать людей, живет чужою жизнью. Величие Ливии — в скипетре ее сына. Его трон вознесет ее над Римом, провинциями и всем человечеством!

Вот какие чувства мерцали на дне ее глаз и пугали Тиберия зловещей отчужденностью. Она неистово любила сына, но любила для себя, а не для него. Ее любовь была тиранией. Однажды родив младенца, она словно продолжала рождать его потом день за днем, год за годом, чтобы в конце концов произвести на свет властелина, законченного римского монарха. Преступное желание для римской цивилизации, в которой слово "царь" до тех пор являлось худшим проклятьем и тягчайшим обвинением!

— Мужайся, мой дорогой Тиберий, свершилась та беда, предчувствие которой столь долго угнетало нас, — произнесла Ливия.

Тиберий молчал, борясь с эмоциями. Присутствующие — а здесь находились некоторые приближенные ко двору сенаторы, но в основном были рабы и привилегированный обслуживающий персонал из вольноотпущенников — затаились и исподлобья следили за матроной. Предвидя кончину Августа, Ливия оцепила дом в Ноле, где мужа застала болезнь, надежной охраной, допустив внутрь только самых преданных и послушных ее воле лиц.