Читаем Tertia Vigilia онлайн бесплатно

Я убежал от пышных брашен,

От плясок сладострастных дев.

Туда, где мир уныл и страшен;

Там жил, прельщения презрев.

Бродил, свободный, одичалый,

Таился в норах давней мглы;

Меня приветствовали скалы,

Со мной соседили орлы.

Мои прозренья были дики,

Мой каждый день запечатлен;

Крылато-радостные лики

Глядели с довременных стен.

И много зим я был в пустыне,

Покорно преданный Мечте…

Но был мне глас. И снова ныне

Я — в шуме слов, я — в суете.

Надел я прежнюю порфиру,

Умастил миром волоса.

Едва предстал я, гордый, пиру,

«Ты царь!» — решили голоса.

Среди цариц веселой пляски

Я вольно предызбрал одну:

Да обрету в желаньи ласки

Свою безвольную весну!

И ты, о мой цветок долинный,

Как стебель, повлеклась ко мне.

Тебя пленил я сказкой длинной…

Ты — наяву, и ты — во сне.

Но если, страстный, в миг заветный,

Заслышу я мои трубный звук, —

Воспряну! кину клич ответный

И вырвусь из стесненных рук!

31 марта 1900

Мой дух не изнемог во мгле противоречий,

Не обессилел ум в сцепленьях роковых.

Я все мечты люблю, мне дороги все речи,

И всем богам я посвящаю стих.

Я возносил мольбы Астарте и Гекате,

Как жрец, стотельчих жертв сам проливал я кровь,

И после подходил к подножиям распятий

И славил сильную, как смерть, любовь.

Я посещал сады Ликеев, Академий,

На воске отмечал реченья мудрецов;

Как верный ученик, я был ласкаем всеми,

Но сам любил лишь сочетанья слов.

На острове Мечты, где статуи, где песни,

Я исследил пути в огнях и без огней,

То поклонялся тем, что ярче, что телесней,

То трепетал в предчувствии теней.

И странно полюбил я мглу противоречий

И жадно стал искать сплетений роковых.

Мне сладки все мечты, мне дороги все речи,

И всем богам я посвящаю стих…

24 декабря 1899

Ребенком я, не зная страху,

Хоть вечер был и шла метель,

Блуждал в лесу, и встретил пряху,

И полюбил ее кудель.

И было мне так сладко в детстве

Следить мелькающую нить,

И много странных соответствий

С мечтами в красках находить.

То нить казалась белой, чистой;

То вдруг, под медленной луной,

Блистала тканью серебристой;

Потом слилась со мглой ночной.

Я, наконец, на третьей страже.

Восток означился, горя,

И обагрила нити пряжи

Кровавым отблеском заря!

21 октября 1900

Ассирийская надпись

Я — вождь земных царей и царь, Ассаргадон.

Владыки и вожди, вам говорю я: горе!

Едва я принял власть, на нас восстал Сидон.

Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.

Египту речь моя звучала, как закон,

Элам читал судьбу в моем едином взоре,

Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон.

Владыки и вожди, вам говорю я: горе!

Кто превзойдет меня? кто будет равен мне?

Деянья всех людей — как тень в безумном сне,

Мечта о подвигах — как детская забава.

Я исчерпал до дна тебя, земная слава!

И вот стою один, величьем упоен,

Я, вождь земных царей и царь — Ассаргадон.

17 декабря 1897

Отторжен от тебя безмолвием столетий,

Сегодня о тебе мечтаю я, мой друг!

Я вижу ночь и холм, нагую степь вокруг,

Торжественную ночь при тихом звездном свете.

Ты жадно смотришь вдаль; ты с вышины холма

За звездами следишь, их узнаешь и числишь,

Предвидишь их круги, склонения… Ты мыслишь,

И таинства миров яснеют для ума.

Божественный пастух! среди тиши и мрака

Ты слышал имена, ты видел горний свет:

Ты первый начертал пути своих планет,

Нашел названия для знаков Зодиака.

И пусть безлюдие, нагая степь вокруг;

В ту ночь изведал ты все счастье дерзновенья,

И в этой радости дай слиться на мгновенье

С тобой, о искренний, о неизвестный друг!

7 ноября 1898

По бездорожьям царственной пустыни,

Изнемогая жаждой, я блуждал.

Лежал песок, за валом вал,

Сияли небеса, безжалостны и сини…

Меж небом и землей я был так мал.

И, встретив памятник, в песках забытый,

Повергся я на каменный помост.

Палили тело пламенные плиты,

И с неба падал дождь огнистых звезд.

По в полумгле томительного бреда

Нащупал надпись я на камнях тех:

Черты, круги, людские лики, грифы —

Я разбирал, дрожа, гиероглифы:

«Мне о забвеньи говорят, — о, смех!

Векам вещают обо мне победы!»

И я смеялся смыслу знаков тех

В неверной мгле томительного бреда.

— Кто ты, воитель дерзкий? Дух тревожный?

Ты — Озимандия? Ассаргадон? Рамсес?

Тебя не знаю я, твои вещанья ложны!

Жильцы пустынь, мы все равно ничтожны

В веках земли и в вечности небес.

И встал тогда передо мной Рамсес.

…………………….

Сентябрь 1899

Я — жрец Изиды светлокудрой;

Я был воспитан в храме Фта,

И дал народ мне имя «Мудрый»

За то, что жизнь моя чиста.

Уста не осквернял я ложью,

Корыстью не прельщался я,

И к женской груди, с страстной дрожью,

Не припадала грудь моя;

Давал я щедро подаянье

Всем, обращавшимся ко мне…

Но есть в душе воспоминанье,

Как змей лежащее на дне.

Свершал я путь годичный в Фивы…

На палубе я утра ждал…

Чуть Нил влачил свои разливы;

Смеялся вдалеке шакал.

И женщина, в одежде белой,

Пришла на пристань, близ кормы,

И стала, трепетно-несмело,

Там, пред порогом водной тьмы.

Дрожал корабль наш, мертвый, сонный,

Громадой черной перед ней,

А я скрывался потаенно

Меж бревен, весел и снастей.

И, словно в жажде утешенья,

Та, в белом женщина, ждала

И медлила свершить решенье…

Но дрогнула пред утром мгла…

В моей душе все было смутно,

Хотел я крикнуть — и по мог…

Но вдруг повеял ветр попутный,

И кормщик затрубил в свой рог.

Все пробудились, зашумели,

Вознесся якорь с быстротой,

Канаты радостно запели, —

Но пристань видел я — пустой!

И мы пошли, качаясь плавно,

И быстро все светлело вкруг, —

Но мне казалось, будто явно

В воде распространялся круг…

Я — жрец Изиды светлокудрой;

Я был воспитан в храме Фта,

И дал народ мне имя «Мудрый»

За то, что жизнь моя чиста.

9 марта 1900

Что чувствовала ты, Психея, в оный день,

Когда Эрот тебя, под именем супруги,

Привел на пир богов под неземную сень?

Что чувствовала ты в их олимпийском круге?

И вся любовь того, кто над любовью бог,

Могла ли облегчить чуть видные обиды:

Ареса дерзкий взор, царицы злобный вздох,

Шушуканье богинь и злой привет Киприды!

И на пиру богов, под их бесстыдный смех,

Где выше власти все, все — боги да богини,

Не вспоминала ль ты о днях земных утех,

Где есть печаль и стыд, где вера есть в святыни!

23 декабря 1898

Я — Цирцея, царица; мне заклятья знакомы;

Я владычица духов и воды и огня.

Их восторгом упиться я могу до истомы,

Я могу приказать им обессилить меня.

В полусне сладострастья ослабляю я чары:

Разрастаются дико силы вод и огней.

Словно шум водопадов, словно встали пожары, —

И туманят, и ранят, всё больней, всё страшней.

И так сладко в бессильи неземных содроганий,

Испивая до капли исступленную страсть,

Сохранять свою волю на отмеченной грани

И над дерзостной силой сохранять свою власть.

1 августа 1899

Пророчица Кассандра! — тень твоя,

Путь совершив к благословенной Лете,

Не обрела утех небытия,

И здесь твои мечты горят огнем столетий.

Твой дух живет в виденьях лучших дней,

Ты мыслью там, близ Иды, у Скамандра,

Ты ищешь круг тебе родных теней,

Поешь в Аиде им, пророчица Кассандра!

Зовешь вождей и, Фебом вновь полна,

Им славишь месть, надеждой пламенея, —

Что примут казнь ахейцев племена,

Во прах повергнуты потомками Энея!

Но влага Леты упоила всех,

И жажду мести пробуждать в них тщетно!

Уста героев гнет загробный смех:

Ты славишь — все молчит, зовешь — и безответно!

8 марта 1898, 1923

Я к людям шел назад с таинственных высот,

Великие слова в мечтах моих звучали.

Я верил, что толпа надеется и ждет…

Они, забыв меня, вокруг тельца плясали.

Смотря на этот пир, я понял их, — и вот

О камни я разбил ненужные скрижали

И проклял навсегда твой избранный парод.

Но не было в душе ни гнева, ни печали.

А ты, о господи, ты повелел мне вновь

Скрижали истесать. Ты для толпы преступной

Оставил свой закон. Да будет так. Любовь

Не смею осуждать. Но мне, — мне недоступна

Она. Как ты сказал, так я исполню все,

Но вечно, как любовь, — презрение мое.

25 апреля 1898

Неустанное стремленье от судьбы к иной судьбе,

Александр Завоеватель, я — дрожа — молюсь тебе.

Но не в час ужасных боев, возле древних Гавгамел,

Ты мечтой, в ряду героев, безысходно овладел.

Я люблю тебя, Великий, в час иного торжества.

Были буйственные клики, ропот против божества.

И к войскам ты стал, как солнце: ослепил их грозный

взгляд,

И безвольно македонцы вдруг отпрянули назад.

Ты воззвал к ним: «Вы забыли, кем вы были, что теперь!

Как стада, в полях бродили, в чащу прятались, как зверь.

Создана отцом фаланга, вашу мощь открыл вам он;

Вы со мной прошли до Ганга, в Сарды, в Сузы, в Вавилон.

Или мните: государем стал я милостью мечей?

Мне державство отдал Дарий! скипетр мой, иль он ничей!

Уходите! путь открытый! размечите бранный стан!

Дома детям расскажите о красотах дальних стран,

Как мы шли в горах Кавказа, про пустыни, про моря…

Но припомните в рассказах, где вы кинули царя!

Уходите! ждите славы! Но — Аммона вечный сын —

Здесь, по царственному праву, я останусь и один».

От курений залы пьяны, дышат золото и шелк.

В ласках трепетной Роксаны гнев стихает и умолк.

Царь семнадцати сатрапий, царь Египта двух корон,

На тебя — со скриптром в лапе — со стены глядит Аммон.

Стихли толпы, колесницы, на равнину пал туман…

Но, едва зажглась денница, взволновался шумный стан.

В поле стон необычайный, молят, падают во прах…

Не вздохнул ли, Гордый, тайно о своих ночных мечтах?

О, заветное стремленье от судьбы к иной судьбе.

В час сомненья и томленья я опять молюсь тебе!

Ноябрь 1899

В дни весенних новолуний

Приходи, желанный друг!

На горе ночных колдуний

Соберется тайный круг.

Верны сладостной Гекате,

Мы сойдемся у костра.

Если жаждешь ты объятий,

Будешь с нами до утра.

Всех красивей я из ламий!

Грудь — бела, а губы — кровь.

Я вопьюсь в тебя губами,

Перелью в тебя любовь.

Косы брошу я, как тучу, —

Ароматом их ты пьян, —

Оплету, сдавлю, измучу,

Унесу, как ураган.

А потом замру, застыну,

Буду словно теплый труп,

Члены в слабости раскину,

Яства пышные для губ.

В этих сменах наслаждений

Будем биться до утра.

Утром сгинем мы, как тени,

Ты очнешься у костра.

Будешь ты один, бессильный…

Милый, близкий! жаль тебя!

Я гублю, как дух могильный,

Убиваю я, любя.

Подчинись решенной плате:

Жизнь за ласку, милый друг!

Верен сладостной Гекате,

Приходи на тайный луг.

1900

Пустынен берег тусклого Аверна,

Дрожат кругом священные леса,

Уступы гор отражены неверно,

И, как завеса, мутны небеса.

Здесь, в тишине, в пещере сокровенной,

Внимая вечно чьи-то голоса,

Живет сибилла. Судьбы всей вселенной

Пред ней проходят, — лица, имена

Сменяются, как сны, в игре мгновенной.

И этой сменой снов потрясена,

Сама не постигая их значенья,

На свитках записать спешит она

И звуки слов, и вещие виденья,

Пророчества, и тайны божества.

И пишет, и дрожит от исступленья,

И в ужасе читает те слова…

Но кончен свиток, и со смехом, злобно,

Она его бросает и, едва

Успев взглянуть, берет другой, подобный,

И пишет вновь, в тревоге, чуть дыша.

А ветер скал лепечет стих надгробный,

Взвивает свитки и влечет, шурша.

15 февраля 1898

Если б некогда гостем я прибыл

К вам, мои отдаленные предки, —

Вы собратом гордиться могли бы,

Полюбили бы взор мой меткий.

Мне легко далась бы наука

Поджидать матерого тура.

Вот — я чувствую гибкость лука,

На плечах моих барсова шкура.

Словно с детства я к битвам приучен!

Все в раздолье степей мне родное!

И мой голос верно созвучен

С оглушительным бранным воем.

Из пловцов окажусь я лучшим,

Обгоню всех юношей в беге;

Ваша дева со взором жгучим

Заласкает меня ночью в телеге.

Истукан на середине деревни

Поглядит на меня исподлобья.

Я уважу лик его древний,

Одарить его пышно — готов я.

А когда рассядутся старцы,

Молодежь запляшет под клики, —

На куске сбереженного кварца

Начерчу я новые лики.

Я буду как все — и особый.

Волхвы меня примут как сына.

Я сложу им песню для пробы.

Но от них уйду я в дружину.

Гей вы! слушайте, вольные волки!

Повинуйтесь жданному кличу!

У коней развеваются челки,

Мы опять летим на добычу.

29 ноября 1899

Я — Клеопатра, я была царица,

В Египте правила восьмнадцать лет.

Погиб и вечный Рим, Лагидов нет,

Мой прах несчастный не хранит гробница.

В деяньях мира мой ничтожен след,

Все дни мои — то празднеств вереница,

Я смерть нашла, как буйная блудница…

Но над тобой я властвую, поэт!

Вновь, как царей, я предаю томленью

Тебя, прельщенного неверной тенью,

Я снова женщина — в мечтах твоих.

Бессмертен ты искусства дивной властью,

А я бессмертна прелестью и страстью:

Вся жизнь моя — в веках звенящий стих.

Ноябрь 1899

Он стал на утесе; в лицо ему ветер суровый

Бросал, насмехаясь, колючими брызгами пены.

И вал возносился и рушился, белоголовый,

И море стучало у ног о гранитные стены.

Под ветром уклончивым парус скользил на просторе,

К Винландии внук его правил свой бег непреклонный,

И с каждым мгновеньем меж ними все ширилось море,

А голос морской разносился, как вопль похоронный.

Там, там, за простором воды неисчерпно-обильной,

Где Скрелингов остров, вновь грянут губящие битвы,

Ему же коснеть безопасно под кровлей могильной

Да слушать, как женщины робко лепечут молитвы!

О, горе, кто видел, как дети детей уплывают

В страну, недоступную больше мечу и победам!

Кого и напевы военных рогов не сзывают,

Кто должен мириться со славой, уступленной дедам.

Хочу навсегда быть желанным и сильным для боя,

Чтоб не были тяжки гранитные косные стены,

Когда уплывает корабль среди шума и воя

И ветер в лицо нам швыряется брызгами иены.

12 июля 1900

Безумцы и поэты наших дней

В согласном хоре смеха и презренья

Встречают голос и родных теней.

Давно пленил мое воображенье

Угрюмый образ из далеких лет,

Раздумий одиноких воплощенье.

Я вижу годы, как безумный бред,

Людей, принявших снова вид звериный,

Я слышу вой во славу их побед

(То с гвельфами боролись гибеллины!).

И в эти годы с ними жил и он, —

На всей земле прообраз наш единый.

Подобных знал он лишь в дали времен,

А в будущем ему виднелось то же,

Что в настоящем, — безобразный сон.

Мечтательный, на девушку похожий,

Он приучался к зрелищу смертей,

Но складки на челе ложились строже.

Он, веривший в величие людей,

Со стоном звал: пускай придут владыки

И усмирят бессмысленных детей.

Под звон мечей, проклятия и крики

Он меж людей томился, как в бреду…

О Данте! о, отверженец великий, —

Воистину ты долго жил — в аду!

6 октября 1898

По улицам Венеции, в вечерний

Неверный час, блуждал я меж толпы,

И сердце трепетало суеверней.

Каналы, как громадные тропы,

Манили в вечность; в переменах тени

Казались дивны строгие столпы,

И ряд оживших призрачных строений

Являл очам, чего уж больше нет,

Что было для минувших поколений.

И, словно унесенный в лунный свет,

Я упивался невозможным чудом,

Но тяжек был мне дружеский привет…

В тот вечер улицы кишели людом,

Во мгле свободно веселился грех,

И был весь город дьявольским сосудом.

Бесстыдно раздавался женский смех,

И зверские мелькали мимо лица…

И помыслы разгадывал я всех.

Но вдруг среди позорной вереницы

Угрюмый облик предо мной возник.

— Так иногда с утеса глянут птицы, —

То был суровый, опаленный лик,

Не мертвый лик, но просветленно-страстный,

Без возраста — не мальчик, не старик.

И жалким нашим нуждам не причастный,

Случайный отблеск будущих веков,