Читаем Теплое крыльцо онлайн бесплатно

Электричка, миновав железнодорожный мост, прокричала освобожденно. Иван оторвался от окна, поглядел на сидящего напротив отца и подумал: «Жалко его».

Уже неделю отец возвращался с работы невесело. Мама встречала его с улыбкой, но он останавливал ее укоризненным взглядом, сам снимал черный железнодорожный китель и, не сказав никому доброго слова, шел умываться. Ничего не понимая, Иван, его двенадцатилетний сын, тоже молча, вопросительно глядел на мать, а она хмуро отвечала, что папа устал — летом у железнодорожников много работы.

В электричке отец с сыном ехали словно отдельно. Солнце стремилось забраться повыше, слепило, но отец не отводил в сторону глаз, держался, как раньше, гордо и прямо, и во всей его невысокой, отяжелевшей фигуре было столько еле сдерживаемой печали, что Иван подумал: «Может, сегодня утром мать недоговорила чего, и то, что по вине отца в его дежурство сошли с рельсов четыре вагона — не главное и есть что-то еще, о чем она решила — мне знать не надо».

По соседнему пути с грохотом пошел грузовой эшелон, и в окне, как в зеркале, среди мелькавших вагонов дрогнул задумчиво-красивый профиль отца. Грохот от проходящего поезда оглушал: по причине лета в электричке были открыты окна, — вагоны неслись, пьяно раскачиваясь, подступали к стеклу.

— Что грустишь? — еле слышно спросил отец.

— А чему радоваться? — ответил сын.

— Что? — не расслышал отец и качнулся навстречу.

— Я говорю — негрустный я, — громко сказал Иван и переменил разговор: — Ты, верно, спать хочешь? Ты с ночной смены.

— Приедем на дачу, посплю два часа.

— А мне что делать?

— Сходи в лес или начинай ягоды брать.

— Не люблю ягоды собирать, — с досадой вырвалось у Ивана.

— А есть любишь? — резко спросил отец.

— Не люблю. — Лицо сына тоже сделалось недовольно-сердитым.

— Не выдумывай! — Отец отвернулся к окну.

Повсюду, насколько хватало глаз, лежала солончаковая, бедная растительностью земля. По левую сторону железнодорожного полотна разбросанно тянулся поселок из типовых, одноэтажных, крытых шифером, зданий. Сын хотел спросить, кто живет в поселке, но, поглядев на отца, передумал. Электричка сделала поворот и, качнувшись вправо, Иван увидел знакомое, безлюдное озеро, оглянулся и в другом окне успел заметить такую же пустынную воду. Когда-то озеро разъединил железнодорожный путь, и стало два озера, обросших камышом, как старик бородой, таких успокоенных, что Иван ни разу не видел, чтобы в них купались или удили рыбу.

— Плохо я тебя знаю, — сердито глядя в окно, сказал отец.

— Это почему? — удивился Иван.

— Оказывается, землю не любишь.

— Люблю. — Сын примирительно улыбнулся.

— А когда любишь землю, все нравится на ней делать.

— Я землю копать люблю. Осенью, — тоже не отрываясь от окна, серьезно сказал Иван.

— И все? — снисходительно посмотрел на него отец.

— Пока все.

Иван смотрел, как мелькает за окном близкий лес и думал: «Чего он ко мне пристал? Плохо ему — вот и пристал».

— А помнишь, — спросил отец, — ты маленький был, мы с тобой ездили в мою деревню костянку брать?

— Помню. Там посреди пшеничного поля — береза.

— Точно! — обрадовался отец. — Я думал — забыл!

Электричка сбавила ход, за окном потянулись светло-коричневого цвета станционные постройки, сараи, магазин, водокачка.

— Вот и приехали, — взяв тяжелый мешок, сказал отец и позвал сына: — Айда, работничек.

В тамбуре, придерживая неширокую, с ладонь, двухметровую доску, прислоненную к стене, ждал выхода лысый, с больным лицом пожилой мужчина в железнодорожной форме. У его ног лежал битком набитый портфель.

— Здравствуйте, — поприветствовал он. Отец, пожав протянутую ему руку с узловатыми, вспухшими пальцами, сказал:

— Ну-ка, Ваня, помоги старому машинисту. Возьми портфель.

Зеленые двери с шипеньем открылись. Пока машинист, вяло переставляя ноги, задерживая напиравших из вагона людей, сходил по крутым ступенькам, Иван тихонько спросил отца:

— Кто это?

— Сергеич. Ты его знаешь. Он тебе путейскую дудку дарил.

— Не помню.

Видя, что старому машинисту тяжело нести сосновую, судя по свежему смолистому запаху, недавно распиленную доску, отец взял ее на плечо, а тот виновато пожаловался:

— Надо сделать кое-чего по хозяйству…

— Мы тоже решили малину собрать, да погреб будем чинить, — поддержал разговор отец.

— Хорошее дело, — сипло, как старый курильщик, сказал машинист. Взглянув в его светло-серые, пристальные глаза, Иван застеснялся.

По березовой, богато росшей аллее они шли первыми, за ними гомонили садоводы: пенсионеры, отпускники, их жены, дочери — все приехали собирать удачный в этом году урожай, а мальчику хотелось в лес. Машинист внимательно взглянул на него.

— Значит, работать идешь, — спросил, — а дружки, поди, на речку бегут?

— Ну и что, — раздосадованно ответил Иван. Машинист с отцом переглянулись с тайной улыбкой.

«Смеются еще, — думал мальчик. — А хорошо бы на речку».

Потом отец попросил:

— Иди, сын, вперед. Нам поговорить надо.

Ваня ускорил шаг, но как ни настораживался, слышал только обрывки фраз: «Знаешь, Сергеич, первый раз со мной. Стыд-то какой!» — И дальше Иван опять не расслышал, а старый машинист говорил: «Бу-бу-бу-бу, с кем не бывало. У меня в тридцать пятом году… — и снова: — Бу-бу-бу».

Когда они подошли к новым, свежеокрашенным воротам коллективного сада и расстались на первой развилке, Сергеевич, дача которого стояла крайняя, у ворот, сказал на прощание:

— Надо, Михаил, пережить. Я и не такое переживал. — Он подхватил доску на левое, отдохнувшее, плечо, взял из рук Ивана портфель, а потом, спохватившись, обернулся и крикнул в спину уходящим по аллее Челядиным:

— Спасибо.

Они обернулись, и мальчик подумал: «С отцом случилось сильно неладное».

Дачный поселок был ухоженный и большой. Каждая семья владела участком в шесть соток с небольшим домом, душем, сараюшкой, а в саду росли яблони, крыжовник, малина, смородина, земляника.

— Хорошо тут, — открывая калитку, обрадованно говорил отец. — Воздух какой! Свобода! — гремел он, идя к даче по засыпанной белым песком дорожке. — Знаешь, Иван, мне спать расхотелось. Будем ягоды собирать!

— Давай, — согласился сын. — Быстро соберем и — домой.

— Вот так всегда, — рассердился отец, — не успел приехать, как уже обратно лыжи востришь.

«Больше ничего не скажу», — обиделся Иван.

Малина росла в два ряда, ягод наспело много, и он с неудовольствием подумал, что на работу уйдет полдня.

Отец принес два металлических складных стульчика, сказал сыну:

— Будем собирать ягоды вместе, а не раздельно, как прошлый раз. Пойдешь по той стороне, а я по этой. Ты малину собирай в банку, а я в ведро.

И работа пошла.

«Лучше огород два раза вскопать, чем ягоды собирать», — расстроенно думал Иван.

— Чего вздыхаешь? — поинтересовался отец.

— Легкие вентилирую, — ответил Иван, и снова воцарилось молчание.

Отец брал малину чисто и ловко, сын тоже старался. Ягода легко оставалась в руке; от малины шел терпкий, сладковатый дух; пчелы с беспокойным рабочим гулом летали с цветка на цветок; в небе была синяя щемящая пустота.

— Хоть бы дождь пошел, — сказал Иван.

— Надоело уже?

— Что?

— Ягоды собирать.

— Дождя давно не было — это плохо для земли, — проявил заботу Иван.

— Надо же, — с иронией удивился отец. — С каких пор ты о земле заботиться стал?

— С тех пор, как мы с классом на увале, вдоль шоссе, березы сажали.

— Ну и что? Посадить — не растить! Вот посадил дерево, а после ты хоть раз пришел к нему?

— Я не одно дерево посадил. Может, семнадцать.

— Да не об том речь, — сказал отец. — Ты им помогал, ухаживал, поливал, когда засуха?

— Нет.

— Потому и землю не любишь.

— Папа, а чего ты, если так землю любишь, из деревни ушел?

— Гордый был. На отца обиделся — вот и ушел.

— А дед?

— Помирились, но в деревню я не вернулся, а надо было. От моей руки земля хорошо родила. Я когда огород поливал, такие разговоры вел: «Растите хорошо, картошка, огурцы… Я вас люблю».

Иван рассмеялся, а отец расстроился:

— Ну чего ты смеешься, пацан! Не понимаешь. У нас в области академик живет. Он с землей говорит, ухаживает за ней с любовью, а она ему за добро — добром. У него в колхозе урожаи сильнее, чем у других, потому что он с землей, как с живой. У него она дышит, воду пьет, родит. А в городе мне тоскливо стало. Тесно. Давит.

— Может, это потому, что у тебя неприятности? — растерянно спросил Иван.

— А с чего ты взял, что у меня неприятности? — встревожился отец.

— Кажется… — Иван спрятал лицо за ветку малины.

— Кажется, — повторил отец, подумал: «Резковато я с ним», — и сразу вспомнил аварию. Он, дежурный по станции, пустил порожний состав на занятый путь, потому что составитель с маневровым электровозом и восемью вагонами должен был остановиться на «северной вытяжке», а остановился на «седьмой малой», то есть не доехал. Стрелочница же, давно знакомая Челядину женщина, не посмотрев внимательно, доложила, что маневровый проехал в вытяжку, и Челядин заказал маршрут порожнего, и этот состав срезал четыре вагона у маневрового. За это пуще других наказали его, дежурного, чтобы не жмурился, не ленился проверить. И теперь надо рассказать обо всем сыну, но так, чтобы Иван не думал, что отец себя выгораживает: дескать, пострадал невинно, доверился. Конечно, можно и не говорить, но мальчишки во дворе такие быстроглазые, кто-нибудь дома услышит, что хваленого Михаила Челядина за аварию по головке не погладили, и скажет: «Ванька, с твоим отцом то-то и то-то!» — да еще надумает, а сыну — рана.

Малину брали, не отдыхая, и через час сосредоточенной, молчаливой работы Иван сказал:

— Пап, расскажи мне о своих. Я о них мало знаю.

— А что рассказывать… Работали всю жизнь, — спокойно ответил отец.

— Когда умер дед Павел, вы меня отвели на Битевскую, к маминой маме?

— Да… — Отец вопросительно глядел на сына. — Мы тебя отвели к бабушке.

— Но я вернулся.

— Тебе было пять лет. Ты не мог вернуться. Ты бы не нашел дорогу.

— Я пришел, когда все кончилось. У подъезда стояли две накрытые черно-синим ковром табуретки, и я убежал. Помню, было лето, жаркое.

— Ты путаешь. Дед Павел умер зимой, в декабре.

— Но табуретки были накрыты ковром? Я потом долго боялся их, как тех фотографий.

— Каких?

— Где бабушка Евдокия и дед Павел в гробу. Я думал, если долго глядеть на них, у нас еще кто-то умрет. Теперь я так не думаю.

Иван вспомнил, как он, затаив дыхание, собрал все бывшие в доме похоронные фотографии в черный пакет и спрятал его далеко в шкаф. И после Иван долго не вспоминал, где лежат фотографии, а сейчас вспомнил с мгновенным испугом.

Когда малину собрали, отец довольно сказал:

— Быстро управились.

Они умылись под краном над закопанной в земле бочкой, зашли на веранду.

— Я вздремну, — снимая майку, устало сказал отец, — а ты займись своим делом, но в лес не ходи. Отдохну, погреб оглянем.

— Что там?

— Кое-где доски подгнили, перестелем. Погреб обложим кирпичом, цементом зальем. Работы на несколько дней. Прежний хозяин дачи был ленивый мужик.

Иван сидел на диване, слушая, как вздыхает отец, и думал, что он не похож на себя прежнего: нервничает, подсмеивается: «Землю не любишь». Я никогда и не думал: люблю ее или нет. Хожу по ней, да и все.

— Нет, не могу уснуть, — недовольно сказал отец, и, с шумом надев ботинки, он вышел из комнаты, сел на диван — непричесанный, с сонным лицом.

— Не устал?

— Ягоды снимать — не работа, — с деланным равнодушием ответил сын.

— Ну и ладно. Теперь погреб смотреть.

— Давай! — Иван с готовностью встал.

— Оденемся потеплее.

Когда Иван надел потрепанный железнодорожный китель, забрызганные красной краской штаны и стоптанные зимние башмаки, отец большим гнутым гвоздем поднял короткие вместе сбитые доски, и открылась западня, из которой дунуло черным подземным холодом. Отец спустился по лестнице, сказал измененным голосом:

— Сюда.

Сыро, мрачновато скрипнула лестница. Иван встал на темно-желтый влажный песок. Подпол был неглубоким: отец гнул голову, сын стоял во весь рост.

— Да, принеси лопату, ведро и веревку, — сказал отец. — Я стану копать, насыпать землю в ведро, а ты поднимай ее на поверхность.

— Ведро очень маленькое. Лучше я покопаю.

— Нет. Еще простудишься.

— Ну что же… — Иван вылез из ямы, но, вспомнив, что отец не спал ночью, сказал:

— Потом сменимся, чтоб все по-честному.

Отец глуховато буркнул в ответ:

— Ладно, — и добавил: — Лестницу вытащи. Мешает.

Земля была тяжелой, но Иван, занятый мыслями, легко поднимал ведро за ведром, думая: «Отец не заснул, потому что волнуется. Что же случилось?..»

Иван в сердцах бросил веревку, принес с улицы лестницу, опустил в погреб.

— Ты чего? — равнодушно спросил отец.

— Иди наверх! Моя очередь.

Молча поглядев на сына, отец отдал лопату и послушно вылез из ямы.

Иван присел на корточки, огляделся: погреб был не обшит досками, земля мрачновато-тускло светилась.

— Долго тебя ждать? — нетерпеливо позвал отец.

Иван копал землю на полштыка и думал: «Если по-честному, отец не виноват в аварии…»

Ожидая, пока сын насыплет землю в ведро, отец тоже думал: «А если бы в поваленных вагонах были люди?» За тридцать лет работы на транспорте он видел только одно большое крушение, еще до войны, когда состав с углем врезался в хвост воинскому эшелону и несколько вагонов были раздавлены. В грохоте и шуме, в огне пожара, ездивший тогда кондуктором — его состав стоял на соседнем пути, — он бросился к раненым и видел, как начальник эшелона, потеряв от ужаса голову, бледный, с трясущимся подбородком, с револьвером в руке, подбежал к смявшему вагоны паровозу и отчаянно закричал:

— Где машинист? Застрелю!

В окне паровозной будки показался старик-машинист с окровавленным лицом. Поглядев на поднявшего оружие, он отворотил кожаную, закопченную куртку — на груди огненно блеснул орден Ленина.

— Стреляй! Я машинист! — страшно сказал старик.

И начальник эшелона смятенно опустил револьвер. Как выяснилось, стрелочник неверно перевел стрелку.

Через полчаса отец спустился в погреб и сказал сыну, что будет лучше, если они вдвоем поработают: сняв землю, накидают ее в угол, а вытаскают потом.

Им не было тесно. Лопаты легко резали землю, через западню немного сквозило. Работа спорилась, и скоро отцу стало нравиться, как сын привычно держит лопату, как он хорошо, без напряжения дышит. Иван больше не хмурился, вот он улыбнулся своим мыслям, и отец, подумав, что сын, если взялся за дело, никогда не работает по конец рук, передумал говорить ему про аварию.